Биография Михаила Черняева

Антонина Михайловна Черняева

Биография М. Г. Черняева

Болши сея любве никтоже имать,

да кто душу свою положитъ за други своя.

Евангелие от Иоанна 15:13

Я никогда не смотрел на свою службу Отечеству как на источник существования, всегда жертвуя личными и семейными интересами велениям долга.

Из письма М. Г. Черняева

Государю Александру III

Глава первая. Предки. Отец и семья. Первые годы учения. Кадетский корпус. Производство в офицеры и академия. Боевое крещение. Крымская кампания, Инкерман, Малахов курган.

Когда известный публицист и редактор исторического журнала «Русская старина» М. И. Семевский просил генерала Черняева дать ему свой автограф, он написал в его альбом несколько строк, в шутку приписав самостоятельность своего характера дальнему предку, гражданину вольного города Новгорода Великого.

Действительно, смелостью и предприимчивостью отличались эти русские северяне, обороняясь от своих воинственных соседей — шведов, немцев и литовцев. Вели они обширную торговлю с далеким западом, востоком и югом. Из удельных князей русских приглашали они князя управлять собою, имели вече и заключали союзы с соседними государствами.

Вольности эти, царившие в богатой и обширной русской по населению области, не нравились царям московским, почему царь Иван Васильевич Грозный в 1570 г. пошел на Новгород войною, город разорил, много знатных граждан его казнил, а других в большом количестве переселил на «дикое поле» на юг от реки Оки, на границу своих владений, где новые поселенцы должны были оборонять Московское царство от татарских набегов.

Так злополучный предок М. Г. Черняева очутился в Курской губернии, а потомки его за верную службу Царю и Отечеству были награждены поместьями в Белгородском уезде.

Два века позднее, в царствование Екатерины Великой, в 1772 г. по первому разделу Польши, Россия возвратила себе Белоруссию с коренным русским населением, сильно угнетавшимся поляками.

К этому времени прадед М. Г. Черняева, влюбившись, похитил жену соседа-помещика, оставил насиженные места под Белгородом, переехал в новый край и купил именье в Могилевской губернии, составлявшей часть Белоруссии.

В 25 верстах от этого имения находился знаменитый в то время кадетский корпус Зорича, серба по происхождению, которому Екатерина Великая пожаловала огромное поместье с центром в местечке Шклов, на Днепре.

В этом учебном заведении были воспитаны трое дядей и отец М. Г. Черняева.

Много внимания и денег тратил Зорич на свое любимое детище. При корпусе была богатая библиотека, научные кабинеты, оранжереи, театр, где кадеты разыгрывали пьесы на русском и иностранных языках. В Шклов из Петербурга посылались на экзамены контролеры, так как корпус пользовался правами правительственного военно-учебного заведения. Кадеты имели возможность удовлетворять склонность к искусствам, потому что все театральные знаменитости, певцы и музыканты по дороге в северные столицы заезжали к Зоричу.

По окончании учения в Шкловском корпусе Черняев-отец, как все дворяне того времени, поступил на военную службу в Ингерманландский полк.

В 1812 г., в царствование Императора Александра I-го, России выпало тяжкое испытание, нашествие Наполеона I-го. Черняев-отец, доблестный воин, принял со своим полком участие в самых кровопролитных сражениях Отечественной войны, при Красном, Смоленске и Бородине.

После пожара Москвы Наполеону с позором пришлось покинуть разоренную им Россию. Его армия, деморализованная и замерзающая, в конце зимы едва доплелась до границы.

За нею следом пошла русская армия, по повелению Александра I-го, освобождать Европу от французских завоеваний. После ряда кровопролитных боев в союзе с Пруссией и Австрией, после битвы народов при Лейпциге победоносные русские войска 14 марта 1814 года вошли в Париж, и слава Александра I-го затмила великого Наполеона, сосланного тогда на остров Эльбу.

Его бегство с Эльбы было причиной вторичного занятия Парижа русскими войсками, которые остались во Франции до водворения там полного спокойствия.

Черняев-отец в рядах своего полка был участником этих славных для русского оружия событий, этого тяжелого и интересного похода.

На обратном пути в Россию он исполнял некоторое время должность губернатора города Лаона в Северном департаменте и получил при отъезде от жителей благодарственный адрес.

Далее в небольшом благоустроенном городе Лекенуа, того же департамента, он нашел свое счастье в лице дочери мэра, обвенчавшейся с ним тут же и последовавшей за ним в далекую Россию.

Привез он ее в глушь своего Могилевского имения, отстоявшего в 25 верстах от местечка Шклов, пришедшего в упадок после смерти Зорича, где были кое-какие лавки, базар, почтовая станция и костел.

Вся губерния была покрыта густыми сосновыми лесами, окружавшими усадьбу. В них водились в изобилии лоси, медведи и волки, завывавшие зимою чуть не под самыми окнами помещичьего дома.

Контраст с ее девичьей обстановкой для молодой француженки был огромный, хотя она была поглощена заботами о муже и детях. Желая угодить жене, полковник Григорий Никитич Черняев то поступал на службу, то выходил в отставку, отдыхая в деревне и занимаясь там хозяйством.

Таким образом, во время его службы в Бендерах, в Бессарабии, которая тогда принадлежала России, родился у него в 1828 г. средний сын Михаил, будущий покоритель Ташкента (Средняя Азия) и борец за свободу сербского народа в знаменательную эпоху его истории.

Семья Черняевых, однако, недолго пробыла в Бендерах и снова вернулась в свое родовое имение, откуда маленький Миша был отдан в гимназию губернского города Могилева. Здесь он прошел четыре младших класса, читал в подлиннике Цицерона и остался навсегда сторонником классического образования.

В то время генерал-губернатором Новороссийского края, с центром в Одессе, недавно присоединенного к России, был талантливый государственный деятель и вельможа, князь Михаил Семенович Воронцов.

Он знал и ценил Черняева, офицера Ингерманландского полка, входившего в состав его корпуса еще с 1805 г., с первого русского похода против Наполеона, со сражения при Аустерлице, и, когда в качестве администратора Новороссии^[1] он решил устроить порт на севере Азовского моря при рыбачьем поселке Бердянске, предложил Черняеву-отцу место

градоначальника. С тех пор семья его окончательно обосновалась в этом городе, а сам он много поработал над его благоустройством.

Получив солидное для того времени образование, ознакомившись со всеми государствами центральной Европы во время своих походов, Черняев-отец интересовался политикой, выписывал книги, газеты и журналы и свою любознательность передал по наследству сыну. Мальчик с детства пристрастился к чтению, особенно к истории, и истории отечественной, первое знакомство с коей он свел на страницах «Ядра российской истории».

Вскоре по переезде в Бердянск мальчику вышли года для поступления в кадетский корпус, а именно двенадцать лет, и он был отправлен в Петербург, за тысячу километров, на лошадях, в сопровождении верного крепостного слуги, которому были поручены и заботы о мальчике, и деньги, и расходы.

Этот дальний отъезд из родного гнезда на многие годы до производства в офицеры был и ранним вступлением в жизнь людей начала прошлого века, но не лишившим их ни доброты, ни отзывчивости, чем именно так отличался М. Г. Черняев.

Сурово было военное воспитание того времени в России. Раннее вставание по барабану в прохладных, огромных, тускло освещенных залах, легкая одежда в зимние петербургские стужи, утомительные строевые учения на корпусном плацу, скудное питание, беспрекословное повиновение и строгие взыскания до телесного наказания включительно. Но при этом опытные и хорошие преподаватели и основательная учебная программа выделяли кадет на все поприща государственной и умственной деятельности во второй половине прошлого века.

Много ласки и внимания уделял своему будущему офицерству как сам император Николай I-ый, так и брат его Вел. Кн. Михаил Павлович, начальник военно-учебных заведений, суровый на вид, но отечески заботливый к молодежи.

Лето кадеты проводили в лагере около Петергофа, роскошной летней резиденции русских Императоров, с величественным дворцом, окруженным обширными парками. Расположены они двумя уступами к морю, Финскому заливу. С верхнего уступа у дворца ниспадал, пенясь по огромным каменным ступеням, самый большой фонтан парка, называемый Нептун, по мраморному изваянию морского бога, стоявшего внизу водяной лестницы, посреди огромного бассейна, откуда уже вода тихо и плавно, по широкому каналу, осененному высокими стенами вечнозеленых елей, вливалась в море.

Ежегодно к концу лагерей Император Николай I-й устраивал для кадет своеобразный праздник. В верхнем парке, на площадке перед дворцом располагалась царская фамилия со свитой. Снизу, по сигналу, кадеты по высоким ступеням фонтана, с шумом и пеной низвергавшегося вниз, должны были, так сказать, взять его приступом. Если кто из них хотел смошенничать и взобраться по горе посуху, молодые великие князья гнали их в воду. Первый, достигший верхней площадки, награждался призом из рук самой Императрицы, остальные кадеты наделялись щедро фруктами и сластями и мокрые, возбужденные и счастливые возвращались в свой лагерь.

Выпускные экзамены производились в корпусе дважды. Первый раз, так сказать, домашние, строго проверочные, в присутствии только своего педагогического персонала, вторые, публичные, перед лицом своего Государя и членами царской фамилии.

Эта торжественная обстановка, когда решалась ближайшая участь выпускных кадет, настолько их волновала, что случалось до самой смерти они о ней грезили.

Со времени своего поступления в корпус Михаил Черняев сразу оказался на хорошем счету, учился отлично и был записан на золотую доску. Однако за курение, строго воспрещавшееся, он был однажды подвергнут телесному наказанию и временно разжалован из ефрейторов.

Однообразие кадетской жизни, где все делалось по звуку барабана, нарушалось для него субботними и воскресными отпусками, которые он проводил в семье Хитрово, сестер своего отца.

Так вдали от отчего крова, лишенный ласки матери и дружбы отца, целых шесть лет прожил он в кадетском корпусе и, несмотря на всю суровость его строя, сохранил о нем хорошее воспоминание.

Сколком с жизни солдата была жизнь кадета в военно-учебном заведении того времени, дававшая великой русской армии прекрасных офицеров^[2].

Года за два до своей кончины, на торжественной годовщине воспитавшего его корпуса^[3] М. Г. Черняев произнес пред многочисленным собранием следующую речь-завещание:

«В наше отдаленное время, — говорил он, — почти исключительное внимание обращалось на развитие тех душевных качеств, без которых нет воина в полном смысле этого слова, как бы многочисленны ни были приобретенные им знания. Самоотвержение, сознание своего долга, стремление к добру и правде, требовались преж де знания, потому что только эти качества одухотворяют всякое знание и ведут к творчеству, без которого всякое знание есть капитал мертвый.

Держите же крепко, молодые друзья мои, в руках ваших знамя ваших отцов и дедов по воспитанию, на котором было начертано и впредь ничего начертано быть не может, кроме следующего девиза: все, кроме чести, Царю и Родине. Под сенью этого знамени вы пройдете твердо ваш жизненный путь и заслужите уважение и благодарность соотечественников».

Но вернемся к тому времени, когда 18-летний Михаил Черняев был произведен в офицеры и в качестве одного из лучших кадет был выпущен в гвардию, в Павловский полк.

По прохождении положенного стажа в пехоте, кавалерии и артиллерии он поступает в высшее военно-учебное заведение, академию генерального штаба, которая в то время привлекала мало офицеров. Так, в числе всего двенадцати человек на первом курсе, кроме Черняева, находился граф Н. П. Игнатьев, впоследствии посол в Константинополе во время сербско-турецкой войны 1876 года.

Окончив академию, которая, по мнению Черняева, давала умственное развитие и охоту к знанию, он вернулся в Павловский полк, но вскоре почувствовал, что перерос фронтовую службу и, подав прошение, был принят в корпус офицеров генерального штаба.

Едва надев ученый мундир, он был послан под Калафат в Валахию, в отряд генерала Фишбаха. Находясь постоянно с казаками на аванпостах и наблюдая войну в действии, Черняев убедился, что все почти пройденное им в академии не применимо на практике, что живая действительность и школьная теория весьма друг от друга разнятся.

С тех пор он стал руководствоваться единственно практическими соображениями данного момента, местности и обстоятельств для одержания победы над неприятелем.

Тогда же, зимою 1853 года, под командою генерала Баумгартена он участвовал в сражении под Четати, но особенно памятным для него стало так называемое Карамзинское дело на реке Ольте, где был зарублен турками начальник отряда полковник Карамзин, сын знаменитого русского историографа.

Сам М. Г. Черняев едва и совершенно случайно спасся от смерти, чуть не завязнув на болотистом берегу реки Ольты.

Донесение об этом сражении, сделанное 25-летним офицером генерального штаба М. Г. Черняевым, было подано Государю Николаю I-му, очень любившему семью Карамзиных и сочувствовавшему их горю.

Описание боя было сделано так хорошо, что Государь написал на рапорте: «Заметить этого молодого офицера».

Сражением под Четати и трагическим Карамзинским делом ограничилось тогда пребывание русских войск в Молдавии и Валахии, занятие коих было вызвано восточным вопросом «в залог доколе Турция не удовлетворит справедливых требований России», как выразился Император Николай I-й.

В 1829 году по Адрианопольскому миру русское правительство добилось автономии для Сербии и Дунайских княжеств и хотело и впредь сохранить за собой значение непререкаемой покровительницы христианского населения Турции. Это положение России в 1853 г. стали задевать Англия и Франция, потребовав некоторые преимущества в Палестине для французского духовенства в ущерб греческому.

Тогда, в декабре того же года, в Вене состоялась конференция четырех христианских держав: Австрии, Пруссии, Франции и Англии, которые подписали протокол о неприкосновенности Оттоманской империи, угнетательницы подвластных ей христианских народностей.

После этой конференции Австрия тотчас же потребовала, чтобы русские войска очистили Молдавию и Валахию и сняли осаду с Силистрии, угрожая им в противном случае нападением с тыла.

Осенью 1854 года Турция объявила России войну, которая переносилась с берегов Дуная в Крым, и союзный флот вошел в Черное море.

Тогда русские войска из Молдавии и Валахии спешно день и ночь на телегах стали перевозиться в Крым, где застали уже холода и при остановках и ночевках копали ямы, чтобы хоть спрятаться от холодных ветров.

Едва прибыв в Крым, четвертый корпус, при котором находился М. Г. Черняев, принял участие в сражении при Инкерманских высотах. Здесь ему в первый и последний раз в жизни пришлось, вскочив на батарею, ударить шашкой англичанина, собиравшегося пырнуть его штыком.

Этот удар по живому человеку произвел на М. Г. Черняева такое тяжелое впечатление, что он едва не выпустил шашки из рук.

Через несколько дней после кровопролитного сражения при Инкермане, когда некоторые русские полки вышли из огня, сохранив едва пятую часть своего состава, М. Г. Черняев, как офицер генерального штаба, был назначен к адмиралу Истомину в Севастополь.

Глубокая, прекрасная бухта этого города служила стоянкой русского военного флота в Черном море.

Чтобы защитить Севастополь с моря, все военные русские суда были потоплены при входе в бухту, заграждая неприятелю вход в нее, а знаменитые адмиралы славного русского флота Корнилов, Нахимов и Истомин были назначены руководить защитой города.

Военный инженер Тотлебен соорудил ряд земельных укреплений, бастионов и батарей. На них поставили пушки и все вооружение с потопленных судов. Над этим день и ночь работали матросы, солдаты, жители, женщины и даже дети, проявляя геройское самоотвержение и усердие.

В количестве 60 тысяч человек союзные войска французов, англичан, итальянцев и турок высадились на западной части Крымского полуострова в Евпатории и решили повести правильную осаду Севастополя.

Вначале они обратили свое главное внимание на знаменитый по своему героизму четвертый бастион, где, как в аду, царили огонь, кровь и смерть, а затем перенесли все свои усилия на холм, увенчанный башней, на так называемый и столь прославленный Малахов Курган.

В Севастополе смерть от огня союзников царила с такой силой, что Государь Николай I-й повелел один месяц службы там считать за целый год.

На Малаховом кургане под начальством славного адмирала Истомина все время находился М. Г. Черняев. Здесь приобрел он всеобщее признание бесстрашного офицера, хотя за все время осады был только слегка контужен, и под ним была убита всего одна лошадь.

В Севастополе впервые в России была допущена к уходу за ранеными группа самоотверженных женщин. То были, с игуменьей во главе, монахини Крестовоздвиженской общины в своих остроконечных клобуках и черных рясках. Одна из них во время ухода за раненым была разорвана на части в башне на Малаховом кургане залетевшим туда ядром.

В августе неприятель подвел траншеи совсем близко к Малахову кургану, и 27-го числа этого месяца он был взят французами штурмом, после чего защита Севастополя стала невозможной.

С доминирующей высоты Кургана, как на ладони, был виден весь город, выдержавший осаду в течение 350 дней и оставленный русскими войсками в последней крайности. С южной стороны по мостам они перешли залив на северную сторону. Их переводил для безопасности от выстрелов неприятеля темной ночью М. Г. Черняев, а сам он вместе с генералом Шепелевым и полковником генерального штаба Козляниновым переправился на лодке, когда все мосты уже были разведены. Как ни опасна была эта переправа, она обошлась благополучно для всех трех смельчаков.

Гордость русского флота, адмиралы Корнилов, Нахимов и Истомин и много героев этой достопамятной осады отдали свои жизни за честь и славу русского оружия, за верность России и Славянству.

После осады мирный, южный город представлял бесформенную груду развалин. Он весь пылал при громе взрывов и пожаров флота на рейде, а ворвавшиеся союзники предались грабежу и пьянству.

За полгода до падения Севастополя скончался 18-го февраля 1855 года Император Николай I-й и вступил на престол сын его Александр II-й, прибывший в Севастополь ободрить геройские войска, благодарить их за самоотверженную службу и раздать награды.

М. Г. Черняев, 8 месяцев бывший в числе защитников Малахова Кургана, был произведен в подполковники, получил Владимира 4-й степени и золотую саблю с надписью: «За геройскую защиту Севастополя».

В марте 1856 года Россия заключила с союзниками мир в Париже, по которому Оттоманская империя осталась неприкосновенной, плавание по Дунаю свободным, часть Бессарабии перешла к Молдавии и Валахии, а сами эти княжества, как и Сербия, остались в подчинении верховной власти султана, но под охраной договаривающихся держав, то есть России, Франции, Англии и Сардинии.

Черное море стало нейтральным, но военным судам вход в его гавани был воспрещен.

Глава вторая: Средняя Азия. Оренбург, киргизская степь, Аральская экспедиция. Кавказ. Первое выступление М. Г. Черняева в пользу славян. Победы в Средней Азии и покорение Ташкента. Управление краем. Адрес ташкентцев. Отъезд М. Г. Черняева и его проводы.

После Севастополя М. Г. Черняев был назначен в Варшаву начальником штаба 3-ей пехотной дивизии, но, совершив уже столько военных подвигов, мирная служба в штабе была ему не интересна, и потому, воспользовавшись своим знакомством с военным министром, князем Васильчиковым, он написал ему письмо, прося перевода в Оренбург, город, стоявший почти на окраине русских владений в Средней Азии. Из Оренбурга М. Г. Черняев был послан с сотней казаков в киргизскую степь рыть колодцы, прокладывая этим путь для будущих продвижений русских войск.

Занят был он этим почти год, до поздней осени, до снега, когда по вечерам перед сном приходилось хоть на время согревать палатку спиртовкой.

В 1858 г. из того же Оренбурга М. Г. Черняев принял участие в экспедиции капитана II-го ранга Бутакова. На Аральском море находилась небольшая русская флотилия, которая поднялась вверх по течению реки Аму к югу, к хивинскому городу Кунграду с целью разведки среди враждебного русским населения, состоявшего из киргизов и туркмен.

М. Г. Черняев во главе небольшого отряда должен был, идя по берегу, прикрывать суда на случай возможного на них нападения.

Условия этого похода были очень тяжелы из-за страшной жары и тучи комаров, не выдержав нападения которых, один из молодых офицеров застрелился.

По берегам, в камышах широкой многоводной реки водились огромные полосатые тигры, она же поставляла рыболовам экспедиции в изобилии прекрасную рыбу, а ближайшая степь изобиловала дичью, особенно ярко оперенными фазанами.

За время этой оригинальной экспедиции М. Г. Черняев вел дневник, в котором с юмором, между прочим, описал прием русских моряков и офицеров одним из местных полудиких азиатских ханов.

Комическим эпизодом посещения было высокое седалище — трон, приготовленный для представителя Белого Царя. Маленький и полный Бутаков в парадной форме и орденах никак не мог самостоятельно справиться со своей задачей и только с помощью своих офицеров, приподнявших его, взобрался наконец на свое почетное место.

Аудиенция происходила вечером, при свете многочисленных факелов, пестрые одежды придавали картине очень живописный вид.

Но обстановка была жуткая, и потому во время степенных, полагающихся по восточному этикету, вопросов о здоровье Белого Царя, Хана и присутствующих, М. Г. Черняев с опаской оглядывался кругом, невольно вопрошая себя, удастся ли маленькой кучке смелых русских людей выбраться отсюда по добру и здорову. Ведь, несмотря на торжественный церемониал, восточный деспот, окруженный многочисленной, до зубов вооруженной стражей с шашками наголо, мог одним мановением своей руки мгновенно уничтожить, зарезать попросту участников экспедиции, так смело забравшейся в его владения.

Однако, избежав эту опасность, русская флотилия со своим защитником, пехотным отрядом, благополучно вернулась восвояси, вступив в Аральское море.

Разнообразна была жизнь и деятельность русского офицера на этой окраине России, которая вводила гражданский порядок и культуру среди полудиких азиатских народов; и еще долго работал бы М. Г. Черняев с увлечением в Оренбургском крае.

Оренбургу были подчинены необъятные пастбища бурят и киргизов. Плохая система управления ими предоставляла русским чиновникам широкую возможность эксплуатировать этих наивнейших детей природы. Никакой последовательной системы управления степью не существовало. Султаны-правители, русские ставленники часто злоупотреблениями возбуждали волнения среди населения. Тогда посылались воинские части усмирять непокорных, что вызывало пролитие крови и разорение часто неповинных аулов. Вся эта неурядица побудила Михаила Григорьевича перевестись на Кавказ, не поладив с Катениным.

Таким образом в ноябре 1859 г. он очутился в должности обер-квартирмейстера войск левого фланга кавказской армии, которым командовал известный боевой генерал Евдокимов.

Кавказ в географическом отношении представляет собою как бы перешеек, соединяющий Европу с Азией, на востоке омываемый Каспийским морем, на западе Черным. Перешеек этот пересечен одним из высочайших горных хребтов Европы, увенчанный вершинами с вечно сверкающими ледниками.

В сфере политической Кавказ находился между Турцией, вырождающейся Персией и Россией и, дробясь на много отдельных горных народцев, исповедовавших ислам и враждовавших между собой, самостоятельно существовать не мог.

Среди них обессиленное борьбою с Персией православное царство Грузия еще в 1783 г. просило русскую Императрицу Екатерину Великую о формальном протекторате, который в 1801 году был обращен в окончательное присоединение к России.

Но горные народцы, воинственные и дикие, часто истребляли друг друга, предаваясь закону кровной мести, и беспощадно нападали на русские поселки и даже крепостцы, уводя жителей исстари в плен.

Поэтому покорить, усмирить и умиротворить Кавказ представлялось неизбежной задачей России.

Со времен Великой Екатерины и до царствования Александра II-го включительно на фоне величественной горной природы много подвигов совершили геройские императорские войска, и эта трагическая борьба русского орла с кавказским лихим соколом была утверждена в памяти русской в прекраснейших образах Пушкиным, Лермонтовым и Толстым.

В 1860 г. в Дагестане, области, прилегающей к Каспийскому морю, вспыхнул газават — священная война против неверных, поднятый имамами, духовными вождями мусульманских горных народцев.

Имамы набирали себе послушников — мюридов, обещая этим фанатикам-борцам вечное блаженство в магометовом раю.

Князь Барятинский, наместник государев на Кавказе, выдающийся в свое время государственный деятель, решил покончить с мюридизмом. После долгого сопротивления глава мюридов, отчаянный и упорный имам Шамиль, сдался русским в своем последнем оплоте, родном горном селе Гуниб и был отправлен в Россию.

Но этим не завершилось покорение Кавказа. Еще целых три года лилась там кровь и продолжалась упорная борьба. Эту последнюю ее стадию и застал М. Г. Черняев, переведясь из Оренбурга в Дагестан, составивший впоследствии Терскую область.

Здесь он то самостоятельно, то под непосредственным начальством генерал-майора Кундухова и князя Туманова усмирял горцев, делая опасные рекогносцировки, пролагал для дорог просеки в заросших лианами густых, непроходимых лесах под перекрестным огнем абреков.

Среди этой деятельной, кочевой и полной опасности жизни М. Г. Черняеву попадается первый номер газеты «День», вышедшей в Москве в октябре 1861 г. под редакцией впоследствии столь известного публициста, славянофила И. С. Аксакова.

В своей передовой статье редактор подчеркивал общность славянских интересов, говорил о том, что молодые славянские народности должны себе выяснить, что именно составляет их народные начала, отличные от других народов Европы.

С этой целью и для поддержки зарубежных славян со стороны России живым и дружественным словом он открывал в своей газете особый отдел славянских известий.

На эту статью немедленно и деятельно откликнулся молодой 32-летний подполковник Черняев, обратившись со следующим воззванием к офицерам Навагинского полка, стоявшего во Владикавказе, центре Дагестана: «Два года тому назад, в 1859 г., — писал он, — учредился в Москве Славянский благотворительный комитет, который, меж ду прочим, содержит на свой счет более двенадцати молодых болгар, приехавших в Россию учиться, и по возможности снабжает книгами народные училища Болгарии.

Не имея никакого основного капитала, комитет с трудом поддерживает свое существование или, лучше сказать, свою благотворительную деятельность помощью разных временных, случайных пожертвований. Но именно потому, что сочувствие к славянам распространено в очень тесном кругу, необходимость жертвования ложится всею своей тяжестью на весьма незначительное число лиц, искренно преданных Славянскому делу.

Между тем было бы чрезвычайно полезно и важно, если б Комитет мог расширить размеры своей деятельности. Жажда просвещения возбуждена в болгарах очень сильно. Иезуиты искусно этим пользуются и доставляют им все средства ехать в Париж или другие города в полной уверенности, что, воспитавшись во Франции или Германии, болгары разъединятся духовно с Россией, а, следовательно, и со своей народностью. Недавно в Париже с целью противодействовать русскому влиянию в Болгарии учредилось общество, успевшее в короткое время собрать громадные средства, так что соперничать с ним Славянскому благотворительному обществу не представляется возможности, если в этом деле не помогут ему все сочувствующие интересам русской и других славянских народностей.

Предложение участвовать в пожертвованиях для образования славян, в то время, когда у нас так мало сделано для этой цели, может показаться с первого взгляда неуместным, и каждый, по-видимому, вправе сказать, что нам, русским, гораздо ближе позаботиться о распространении отечественного образования, чем думать теперь о славянах. Но легко убедиться, что каждый сочувствующий пробуждению русского народа не может в то же время оставаться безучастным зрителем пробуждения единоплеменных нам славян.

Кому средства позволяют сделать пожертвования в пользу отечественного образования, того не разорит помощь, оказанная с тою же целью и в пользу славян.

Если мы находим средства для разных бесцельных манифестаций, то неужели для дела общего, для дела народного, не найдется у нас лишней копейки.

Пожертвования, доставленные из Терской области, кроме материального пособия, будут иметь особенное значение в деле славян как отголосок отдаленного конца России и лучше всех воззваний могут содействовать к возбуждению общего сочувствия».

Скромно было жалование русского офицера того времени, даже и офицера генерального штаба и во время военных действий, но широка была натура М. Г. Черняева, всегда готового щедрой рукой сыпать деньги всюду, куда влекло его сердце и убеждения.

В обращении к офицерам Навагинского полка, в деле малом в пользу славян, как впоследствии в деле великом, в непосильной сербско-турецкой борьбе 1876 г., он, не откладывая, немедленно задуманное дело претворил в действие, организовав сбор.

Участие в покорении Кавказа прибавило много военной и житейской опытности М. Г. Черняеву, а по службе дало ему чин полковника.

Здесь же он сблизился с одним из замечательных людей того времени, с кавказским наместником и героем князем Барятинским. Впоследствии, проживая уже на покое в своем роскошном имении Курской губернии Ивановском, старый фельдмаршал, скучая по горам Кавказа, не щадя средств, вокруг своего дворца, стоявшего в совершенно плоской местности, приказал насыпать холмы и прорыть овраги.

Сюда на беседы и обмен мнений по внешней и внутренней политике России он пригласил двух участников покорения Кавказа: М. Г. Черняева и военного писателя Р. А. Фадеева.

Но не Кавказ с его в небо упирающимися горными вершинами и бездонными пропастями привлекал к себе М. Г. Черняева, а безбрежные пространства Средней Азии, где он предвидел для своего Отечества и для своей личной деятельности великие возможности.

Терская область в 1862 году была замирена, и на Кавказе для водворения окончательного спокойствия принимались меры гражданского характера.

Горцам-мусульманам, не желавшим признать русскую власть, было предложено выселиться в Турцию, а на их земли были водворены переселенцы из России.

В 1860 году Катенина заменил генерал-адъютант Безак, и Михаил Григорьевич вернулся в Оренбург. Но при новом начальнике дела степняков пошли еще хуже. Осуждая это бесправие, Михаил Григорьевич уехал в Петербург, где без службы очутился в крайне тяжелом положении. Но тут граф Игнатьев^[4], его товарищ по Академии, устроил его начальником экспедиции, увенчавшейся Ташкентом.

В военном министерстве в это время готовились две военных экспедиции в Средней Азии: одна с севера, со стороны Сибири, другая со стороны Оренбурга, для того чтобы замкнуть ряд русских крепостей, давно выдвинутых в степи Средней Азии с тем, чтобы обезопасить население Российской Империи от набегов азиатских хищников, разорявших жителей пограничной полосы и уводивших их в плен и даже неволю.

Посланный в распоряжение командира отдельного сибирского корпуса полковник Черняев был им назначен начальником небольшого самостоятельного отряда со стороны Сибири, со стороны Оренбурга выступал полковник Веревкин.

Отряды эти шли друг другу навстречу, и не будь тут Черняева, этим встречным соединением обе экспедиции и завершились бы.

Зная по опыту своей прежней службы в Оренбурге, как тяжелы степные походы под палящим солнцем, М. Г. Черняев предусмотрел перед выступлением то немногое, что могло их облегчить в те далекие, примитивные по технике времена, когда не было еще и телеграфа.

Им был составлен чертеж, по которому были построены повозки для раненых. Солдаты одеты в белые гимнастерки, офицеры в такие же кителя. К кепе, головному убору, сзади, по мысли Черняева, пристегивалось небольшое полотнище, предохранявшее шею от ожогов палящего в степях Средней Азии солнца. Солдаты шли всегда налегке, имея в руках только ружья. Все остальное везлось на верблюдах. Не только не перегружать солдата нужными ему в походе вещами, но не обременять его ничем, кроме оружия, М. Г. Черняев считал всегда условием сохранения его сил, здоровья и бодрости.

Когда отряд приходил на отдых и к воде, к ней ставились часовые, чтобы люди только остывши могли напиться. Благодаря этим постоянным заботам, несмотря на тяжкие и непривычные климатические условия и часто длинные переходы, в отряде больных не было, а старослужащие седоусые солдаты^[5] прозвали своего 35-летнего полковника «дедушкой».

К своим офицерам М. Г. Черняев относился просто, с доверием и дружбой. Был он, однако, горяч и вспыльчив. На офицера, не исполнившего в точности его приказания, что почти не случалось, он бывало и накричит, а потом ласковым обращением старается загладить свою резкость.

Если одной части отряда случалось попасть в тяжелое положение, другая, не щадя себя считала долгом своей чести ее вызволить. Только однажды, вопреки этому правилу и обычаю, поручик Сукорко не подал помощи есаулу Серову, окруженному кокандцами под местечком Иканом. М. Г. Черняев отдал его под суд, считая, что «ничто не смоет с него того пятна, которым он себя заклеймил, постыдно отступив перед неприятелем и оставив безучастно на его расправу товарищей, имея полную возможность их спасти».

Все глубже подвигалась эта тесно спаянная Черняевская дружина в неизведанные степи Средней Азии и овладевала в бою теми городами и крепостями, которые стояли на пути к Ташкенту, столице Кокандского ханства.

Взятием М. Г. Черняевым Аулие-Ата, значительного стратегического и торгового пункта, к России был присоединен край, население которого достигало трехсот тысяч душ.

Затем под начальством Черняева отряд русских удальцов овладел городом Чимкентом и Сары-Тюбе, высотою, господствующей над Ташкентом, где пал мулла Алимкул, регент ханства, батыр, лихой наездник.

Взятие Чимкента, укрепленного города, сдавшегося русским почти без пролития крови, благодаря находчивости генерала^[6] Черняева и его исключительной смелости, особенно врезалось в память и туземцев, и сподвижников покорителя Туркестана.

Город окружен был высокой стеной, стояли на ней его защитники и пушки. Стену опоясывал глубокий ров, полный воды. М. Г. Черняев, приказав части своего отряда разбить ворота и ворваться в город, с другой частью стал его обходить, ища его слабого места. Вдруг он видит перекинутый через ров желоб для стока воды. Воздушный мостик этот вел к сводчатому отверстию, пробитому в высочайшей городской стене. Оглядев на ходу это приспособление, М. Г. Черняев быстро принял решение. Выхватив револьвер и шашку, он бросился бежать по деревянному акведуку, его верные соратники поспешили за ним. Проскочив через темный и узкий туннель в стене, они один за другим стали накопляться по другую сторону. Рубить и расстреливать их поодиночке ничего не стоило, но, увидев первых русских, столь неожиданно и непонятно очутившихся среди них, азиаты так ошалели, что стоявшие на стене в панике стали бросаться вниз и разбивались насмерть, а другие внизу начали просить пощады, выражая покорность.

Между тем главная часть русского отряда, разбив ворота, ворвалась в город. Так почти без выстрела был взят Чимкент, влившись с тех пор в необъятные владения России.

Но будучи не только воином, но и политиком, Черняев, пользуясь самостоятельностью в качестве начальника экспедиции, конечной целью своего похода поставил Ташкент, столицу Кокандского ханства, овладев которой Российская империя стала бы твердой ногой в Средней Азии.

К этому времени М. Г. Черняев был уже отчислен от отдельного Сибирского корпуса и подчинен Оренбургу, генерал-губернатором которого был только что назначен генерал-адъютант Крыжановский.

Продвинувшись к Ташкенту, Черняев расположился от него лагерем в 10 верстах. Оставляя по пути в покоренных городах наблюдательные посты, отряд его под Ташкентом не превышал тысячи двухсот человек, вооруженных гладкоствольными ружьями и 12-ю старого образца пушками.

2 тысячи верст безводных пустынь и песков отделяли небольшой русский отряд от его базы, Оренбурга, откуда он не мог чаять никакой быстрой поддержки по дальности расстояния. Телеграфа в то далекое от нас время не существовало, и сообщение с ближайшим русским пограничным пунктом поддерживалось только лихими казацкими патрулями, возившими почту и подвергавшимися в дороге постоянной опасности не только нападения, но и совершенного уничтожения со стороны враждебного и воинственного местного населения. Богатый торговый город со ста тысячами жителей, Ташкент имел в окружности километров двадцать. Опоясан он был прекрасными фруктовыми садами. Его крепость, цитадель, отличалась высокими стенами, на которых стояло 63 орудия. Гарнизон достигал 30 тысяч человек. Люди эти, по отзыву Черняева, были умны и храбры и за стенами держались отлично, но военной сообразительности у них не было. Первый штурм Ташкента не удался, но твердая уверенность в победе не оставила Черняева, и он стал готовиться ко второму, зимуя в Чимкенте.

Через перебежчиков он привлек на сторону России некоторых влиятельных граждан Ташкента, недовольных жестоким правлением бухарского эмира, которому был подчинен кокандский хан.

Ожидая от Черняева приглашения к подготовлявшемуся им штурму Ташкента и желая таким образом загрести жар чужими руками, приписав себе победу, генерал-адъютант Крыжановский отвечал самыми любезными письмами на его донесения, переправлявшиеся в Оренбург казаками, и просил Черняева дожидаться его приезда.

Месяца за два до штурма, с тем чтобы заставить неприятеля разбросать свои силы по всей стене крепости, Черняев с небольшой колонной часто обходил город. Начальник гарнизона поддался на этот маневр, и вместо того, чтобы по стенам расставить только цепь, а главные свои силы держать в центре, он рассыпал по ним весь свой гарнизон. Меж ду тем лазутчики доносили, что бухарцы большими силами готовятся идти на помощь Ташкенту. Следовательно, необходимо было, не откладывая, приступить к решительным действиям.

Пятнадцатого июня 1865 г. М. Г. Черняев собрал своих офицеров на совещание, к чему он не прибегал, решая все единолично, чтобы узнать их настроение. Оно было прекрасное, бодрое, и штурм был назначен на следующий день. Вечером прилетела из далекого Оренбурга казачья эстафета от военного министра генерал-адъютанта Милютина с Высочайшим повелением Черняеву «не отваживаться на второй штурм Ташкента, ввиду недостаточности располагаемых им средств».

С этим шутить было нельзя; однако уверенный в победе Черняев, опасаясь неповиновения среди своих офицеров, положил его в карман, не сказав никому ни слова о его содержании.

Оставив в лагере огни, чтобы ввести неприятеля в заблуждение, и обернув колеса орудий войлоком, отряд ночью бесшумно подвигался вперед, направляясь к намеченным для нападения воротам. На рассвете он натолкнулся на выставленный вне стен караул, который спал. Ему пикнуть не дали, всех перекололи. Полковника Краевского Черняев послал на цитадель, а полковник Абрамов должен был по штурмовым лестницам со своими людьми взобраться на стену и, продвигаясь по ней вправо и влево, сбрасывать вниз орудия, чтобы не терять время с заклепками. Впоследствии все они были подобраны.

Абрамову же было поручено открыть ворота Краевскому. Во время штурма кокандский гарнизон убежал в противоположные ворота. Но в узких и извилистых улицах ташкентцы защищались упорно. Тогда Черняев, оставшись с несколькими казаками и лазаретной прислугой, перевязывавшей раненых, все остальное было в деле, приказал жечь предместье. После тяжелого дня, вернувшись в лагерь в 10 верстах от города, разбитый усталостью отряд заснул богатырским сном. Огни были теперь всюду потушены, часовые стояли на своих постах. Горящее же предместье составляло как бы огненную завесу, через которую никто из города незаметно проскочить не мог, и потому как бы охранявшую темный и безмолвный русский лагерь. Полковник Абрамов был сильно контужен в голову и впоследствии всегда носил черную шелковую шапочку. Будущий шурин М. Г. Черняева поручик Вульферт из стрелков императорской фамилии, перешедший на службу в Оренбург, один из первых взобравшийся по штурмовой лестнице на стену цитадели, был ранен в плечо. Из нижних чинов пострадало 83 человека.

На следующий день аксакалы, или старейшины, выборного городского управления, почтенные, седобородые сарты в чалмах и богатых, пестрых халатах, прибыли верхами в лагерь изъявить покорность, в знак которой на большом серебряном блюде поднесли ключи города.

Угостив их достарханом, то есть чаем с различными сластями, приветливо и обстоятельно побеседовав с ними, Черняев сказал им, что собирается на следующий день помыться в городской бане, находившейся в центре, около базара.

Было это, конечно, очень рискованно, а потому Черняев назначил полковника Абрамова своим заместителем в случае своей гибели, приказав ему наказать жителей за их вероломство.

Но все обошлось благополучно. Отправился он верхом, вдвоем со своим всегдашним, неразлучным спутником казаком, главная обязанность которого состояла в подаче огня^[7] для закуривания своему начальнику. Вымывшись в свое удовольствие в бане, что было особенно приятно после долгого похода, они вернулись обратно в лагерь.

На азиатов это произвело огромное впечатление, и Черняев приобрел среди них популярность легендарного героя. На следующий день в городе войны как бы не было, на базаре шла бойкая торговля, и все перешло к нормальной мирной жизни.

Завоевание края в тысячу квадратных километров с богатым, торговым, миллионным населением, возделывавшим хлопок и шелковицу, обошлось Русскому государству баснословно дешево, всего в 250 тыс. рублей, благодаря мужеству, боевым качествам и находчивости Черняева.

Правда, после двухлетнего тяжелого похода по знойным степям отряд экспедиции сильно обносился, средства иссякли до такой степени, что денежную награду молодому топографу Виктору Цигальскому Черняев дал, заложивши сарту свои карманные золотые часы, но зато Оренбургу доносил он, что «взятием Ташкента положение России в Средней Азии упрочилось, согласно ее силе и могуществу».

С тех пор Ташкент стал тем ядром, откуда пошло дальнейшее округление русских среднеазиатских владений.

Если жители Ташкента в лице Михаила Григорьевича Черняева признали над собою власть великого Белого царя, то Бухарский эмир Музаффар не мог помириться с потерей Кокандского ханства, не сделав попытки удалить русских.

Вот как М. Г. Черняев повествует об этой грозной выходке эмира, которая могла кончиться уничтожением всего русского отряда.

«Через несколько дней после штурма Ташкента, когда стотысячное его население по моему требованию едва успело выдать оружие в знак покорности, конечно, не все, а я стоял с отрядом у одних из ворот города, не решаясь расположиться внутри его стен из опасения попасть в западню, Бухарский эмир с громадным скопищем занял город Ходжент^[8], сдавшийся ему без сопротивления. Оттуда он прислал мне письмо, в котором требовал немедленного отступления от города, грозя в противном случае истребить всех до последнего. При этом он напоминал, что не только Ташкент принадлежал его предкам, но и вся Россия до Владимира Святого была им подвластна.

Положение маленького отряда (1100 человек пехоты с 85 ранеными на руках) между стотысячным, только что покорившимся населением и таким же почти многочисленным бухарским скопищем было поистине трагическим.

Так как почты и телеграфа в то время там не было, то, послав нарочно за две тысячи километров в Оренбург к генерал-адъютанту Крыжановскому с просьбой задержать бухарских купцов по возвращению их с Нижегородской ярмарки^[9], для того, чтобы воспрепятствовать „ндраву“ эмира разыграться над теми из нас, кто попадет в его руки, я призвал в свой лагерь аксакалов (старейшин) и влиятельных лиц вновь покоренного народа.

На мой вопрос, знают ли они о прибытии ко мне бухарского посольства, они отвечали утвердительно, на вопрос же, известно ли им содержание письма эмира, они отговорились незнанием, но я был уверен, что если не всем, то некоторым из них и это было известно.

Так как при малочисленности отряда обложить город, имевший оборонительную линию в двадцать четыре версты, не было никакой возможности, то сношения жителей с бухарцами могли происходить беспрепятственно.

Я приказал переводчику прочесть вслух письмо эмира и видел, как по мере чтения постепенно лица большей части слушающих принимали выражение ужаса. Им было хорошо известно по многочисленным опытам прошлого, что победы и даже посещения наследников калифов сопровождаются всегда крайними неприятностями не только для самих правоверных, но и для их жен и дочерей.

Таким образом, судьба города очутилась между двух огней. Как угадать, на чьей стороне окажется победа? К кому пристать?

Я вывел их из затруднения, объявив, что пойду навстречу бухарцам, и если успех будет на моей стороне, то все останется по-старому. Если же я буду разбит, то мой им совет — броситься на меня с тыла, чтобы приобрести расположение эмира. До решения же, чем же кончится борьба, я потребовал заложить камнями все ворота^[10] и не впускать никого в город, а равно и не выпускать из него.

Они мгновенно взялись за бороды, прокричали „Ля иллями иль алла“ и обещали в точности исполнить все, им мною сказанное, в чем я ни на минуту не сомневался. Эмир же, получив мой ответ на свое письмо, повернул из Ходжента на Коканд».

Так велико было там обаяние М. Г. Черняева.

Тотчас же по минованию этой грозной опасности он приказал у стены Ташкента, под высокими платанами выстроить себе домик из сырцового кирпича, по местному обычаю с плоской крышей. Состоял домик из трех небольших комнат, впоследствии обращенных в маленький музей в память покорителя Ташкента.

Награжден он был промежуточной наградой, брильянтовой саблей с надписью «За взятие Ташкента» и Георгиевским крестом третьей степени, орденом храбрейших, которым он единственно дорожил и носил постоянно.

Назначенный военным губернатором края, подчиненного Оренбургу, он с увлечением приступил к своей административной деятельности.

Этой новой богатейшей окраиной России и ее миллионным только что покорившимся населением он управлял при помощи всего шести чиновников и четырех переводчиков^[11].

За время его краткого, всего полугодового управления подати были собраны, устроено почтовое сообщение между Ташкентом и Оренбургом на протяжении двух тысяч верст расстояния, и безопасность в крае была доведена до того, что всюду можно было ездить без конвоя.

Весь этот порядок при покорителе Ташкента поддерживался в стране двумя с половиной батальонами пехоты и восемью с половиной сотнями казаков.

Таких благоприятных результатов М. Г. Черняев достиг тем, что не стал ломать веками сложившуюся жизнь новых подданных России, их нравы и обычаи, не стал вгонять эту жизнь в европейскую рамку.

Руководствуясь здравым смыслом, о котором он ратовал всю жизнь, избегая лишних расходов для русской казны, он сохранил местное самоуправление, суд и туземную милицию, очень деятельную и энергичную, одетую в живописную ярко-красную форму. Но все уродства и жестокости восточных деспотов, вчерашних владык края, часто без суда рубивших головы своих подданных, были М. Г. Черняевым немедленно упразднены.

Уничтожены были им страшные темницы-клоповники, глубокие земляные ямы с небольшим отверстием вверху наравне с землей, через которое спускались несчастные узники и часто заживо там сгнивали.

М. Г. Черняев дал различные льготы евреям, отменил для них безобразное требование, чтобы они при езде верхом сидели лицом к хвосту лошади.

Он посещал старинные великолепные мечети, оказывая уважение магометанской религии. Наивные дети степей кочевые киргизы с радостью принимали М. Г. Черняева в своих кибитках^[12], охотно пившего их любимый напиток кислый и прохладный кумыс, приготовляемый из кобыльего молока. Он ел у них бараний плов и молодого жеребенка, предлагаемого хозяином почетному гостью. Не раз М. Г. Черняев принимал приглашение одного из почетных граждан Ташкента, умного и степенного сарта, и за достарханом, чаем с восточными сластями, чинно и по местному обычаю, после витиеватых вопросов о здоровье, обстоятельно через переводчика беседовал о местных нуждах и пожеланиях.

М. Г. Черняев любил и понимал азиата, и взаимно был им любим и высоко им почитаем. Как знак глубочайшего почитания, сын батыра Алимкула, кокандского военачальника, погибшего при подступе к Ташкенту, поднес М. Г. Черняеву шашку отца своего, хотя по обычаю она считалась семейной реликвией и передавалась старшему из рода в род.

От жителей Ташкента ему был поднесен старинный стальной щит, украшенный золотым узором, при следующем адресе в день его именин, 8 ноября:

«Душевноуважаемый Михаил Григорьевич, пятый уже месяц как Вы по повелению Великого Белого Царя, покорив нас, управляете нами и управляете нами так, как никогда и никто нами не управлял. Вы не покоритель наш, но истинный избавитель от наших прежних деспотов, от прихоти которых зависело не только наше благосостояние, но и жизнь наша. Вы мягким, отеческим управлением Вашим дали нам понять, что ежели есть на этом свете счастье, то счастье это заключается в том, чтобы быть подданными Великого Русского Царя и иметь над собой такого начальника, как Вы, достойнейший Михаил Григорьевич. Сказанное нами не лесть, а святая правда, которую говорят Вам представители более ста тысяч ташкентцев, испытывающих ныне истинное благополучие под Вашим мудрым управлением. Вы в такое короткое время неусыпными заботами умели ввести значительные улучшения в нашем быту, где советами, а где и материальными пособиями. К Вам каждый из нас имеет доступ во всякое время, и Вы всегда с кротостью и терпением выслушиваете наши жалобы, по которым каждый из нас без задержки получает удовлетворение. Изложить на бумаге все Ваши заботы по управлению нами и ту нашу любовь, которой проникнуты к Вам сердца ташкентцев, недоступно нашему слабому перу, и, наконец, никто, не будучи ташкентцем, не в состоянии понять и оценить того бескорыстного к Вам уважения и любви, какой Вы пользуетесь между нами.

Итак, что же мы в знак нашего истинного уважения можем предложить Вам. Ибо Ваши заслуги ценнее всякого подарка. Но мы надеемся, что как отец от детей, так и Вы не откажетесь от благодарного Ташкента принять в сей день Вашего Ангела щит, который да будет Вашим щитом против врагов России и Ваших собственных^[13]. Подарок не ценный, но не в цене заключается достоинство его, а в том, что он подносится от сотни тысяч ташкентцев, искренно и душевно Вас любящих и молящих Всевышнего о даровании Вам на многие лета доброго здоровья и долгого управления нами».

Между тем еще месяца за два до поднесения щита, то есть в сентябре, Оренбургский генерал-губернатор Крыжановский выехал в Ташкент для обозрения новых владений России. По дороге делая в городах смотры победоносным войскам, выдержавшим двухлетние тяжелые походы, он всюду распекал их. Этим он мстил Черняеву за то, что он не пригласил его на штурм Ташкента и лишил его возможности загрести жар чужими руками.

Когда же в Чимкенте он дошел до того, что прогнал людей с плаца, Черняев написал ему укоризненное письмо и, опасаясь с ним неприятного объяснения, выслал встретить его своего помощника, сославшись на нездоровье. В Ташкенте Михаил Григорьевич отвел Крыжановскому помещение в занимаемом им доме и дал знать, что теперь может ему представиться. Встретились они очень холодно. Желание Крыжановского прославиться взятием Ходжента было отклонено Михаилом Григорьевичем очень вескими причинами.

В стремлении хоть чем-нибудь ознаменовать свой приезд, Крыжановский, не слушая предупреждения Черняева, вздумал написать Бухарскому эмиру письмо, предлагая встретиться с ним для переговоров в каком-нибудь нейтральном месте. Когда гордый восточный деспот не удостоил его ответа, Крыжановский, еще более раздосадованный и недовольный этой неудачей, уехал в Оренбург, откуда направил в столицу жалобы на Черняева, который своими боевыми успехами успел нажить себе там много завистников.

Зол был на М. Г. Черняева и военный министр, профессор академии и авторитет в военном деле, готовивший к весне для взятия Ташкента большую экспедицию с осадным парком.

Черняев же, вопреки военному министру, опрокинувши все расчеты, сделанные в Петербурге, блестяще справился со штурмом своими ничтожными средствами.

Несмотря на это, имея двух столь могущественных врагов, участь Черняева была решена, и весною 1866 года он был отрешен от управления краем и вызван в Петербург.

Вот как старый «Туркестанец», один из сподвижников Черняева в газете «Свет» характеризует его и описывает его отъезд из Ташкента:

«Легендарная, по мнению туземцев, отвага генерала Черняева, человеческое его отношение к ним и, нужно прибавить, искреннее, не напускное, почему он и остался верным своим принципам до конца, сразу упрочило за Михаилом Григорьевичем ту популярность, то светлое имя, которое и по прошествии 17 лет^[14] не померкло среди благодарных жителей Средней Азии, а вместе с ним закрепило там русское имя.

Если не ошибаюсь, 10 марта 1866 г. из Ташкента тянулась нескончаемая вереница пестрых халатов на Чимкентскую дорогу. Уныло опущенные на грудь седобородые головы в белых, зеленых и красных чалмах живо свидетельствовали, что не для веселого праздника собрались эти хорошие люди. В гробовом молчании становились они у построенной арки, где между другими надписями виднелось: „М. Г. Черняев выехал 10-го марта 1866 г., возвратился“ — оставлено место для будущего года и числа.

В некотором отдалении собралась кучка ветеранов-солдат, которые на вопрос о сроке службы, обыкновенно отвечали „Черняевский“, утирая загорелым кулаком скатывающую слезу, они хмуро смотрели на дорогу, ведущую от города. Подъехала, наконец, коляска. Офицерство бросилось к ней, вынуло с блестевшими на глазах слезами любимого своего друга — генерала, делившего с ними труды боевой степной жизни и нередко свою скудную хлеб-соль, и в томительной тишине понесли его на руках к столу, где была приготовлена прощальная чарка.

Что-то щемящее сдавливало грудь, горло. На Михаила Григорьевича было жутко смотреть.

Наконец, после жгуче тоскливого часа поднялся старейший из всех туземцев, седой, как лунь, Кази-Калян и глухим, надорванным голосом, обращаясь к Михаилу Григорьевичу, сказал: „Генерал, мы пришли с тобой проститься, а жен и детей своих оставили дома и приказали им молиться, чтобы Бог возвратил тебя к нам“.

После окончательных приветствий, когда М. Г. Черняев сел в экипаж, чтобы двинуться в путь, окружавшие его бросились отпрягать лошадей, чтобы везти коляску на себе. „Если вы меня любите, не делайте этого“, — обратился к ним с просьбой М. Г. Черняев». Так уехал он из Ташкента.

Глава третья: Приезд в Петербург и представление Государю. Женитьба. Причисление к штабу Петербургского военного округа. Экзамен на нотариуса при московском окружном суде. Славянофилы и западники. М. Г. Черняев — редактор газеты «Русский мир». Восстание в Боснии и Герцеговине. Сербия готовится к войне. М. Г. Черняев тайно покидает Россию и в Белграде принимает сербское подданство.

По приезде в Петербург М. Г. Черняев представился Александру II-му.

Государь подал ему руку. Он глубоко ему поклонился, не поцеловав в плечо, как это было тогда в обычае. «Да поцелуй же меня», — сказал Государь. Видя его благосклонность, М. Г. Черняев поспешил его поцеловать, и они оба прослезились.

«Я не доволен твоим отношением к Крыжановскому», — сказал Государь, предложив М. Г. Черняеву сесть. «Побудь некоторое время здесь, и я дам тебе такое назначение, что ты позабудешь свой Ташкент».

Однако он был зачислен в штаб Петербургского военного округа на службу, для него однообразную и скучную после столь увлекательной и живой деятельности в Ташкенте.

В это время при дворе и петербургском обществе значительную роль играли уроженцы Финляндии, тогдашней русской окраины, к которой особенно благоволил Государь. Среди них отличалась красотой двадцатилетняя А. А. фон Вульферт, жившая со своей матерью-вдовой в Петербурге. М. Г. Черняев женился на молодой девушке, познакомившись с семьей через ее брата, взобравшегося одним из первых на стены Ташкента, раненного и награжденного крестом храбрых, Георгием 4-й степени.

Канцелярская служба в штабе истомила М. Г. Черняева, а надежда на общение, данное Государем, не осуществлялась. Тогда М. Г. Черняев,

взяв отставку^[15], решил сделаться нотариусом и принялся за изучение Свода законов Российской Империи. В Москве он блестяще выдержал экзамен при окружном суде.

В этом самом году скончался в Москве митрополит Филарет, выдающийся церковный деятель, духовный писатель и проповедник. По этому случаю продавцы газет, предлагая свой товар, кричали: «Кончина митрополита Филарета и судьба Черняева».

Покоритель Ташкента — публичный нотариус! Это произвело впечатление в обеих столицах — Москве и Петербурге.

Многие богатые московские коммерсанты и промышленники приостановили свои сделки, чтобы заключить их в конторе Черняева, нанявшего уже помещения, чтобы приступить к своей новой деятельности, как вдруг через жандармского генерала Слезкина от шефа жандармов графа Шувалова он получает письмо следующего содержания: «Государь Император, узнав из „Московских Ведомостей“, что Вы желаете сделаться публичным нотариусом, приказал мне предупредить Вас, что Его Величество признает избранное Вами занятие не соответствующим Вашему прежнему служебному положению».

Такое письмо, разумеется, равнялось запрещению, и М. Г. Черняеву пришлось отказаться от нотариата и от связанных с ним материальных выгод.

Ему было предложено поступить на службу по военному ведомству в Варшаве, при Наместнике Царства Польского^[16] графе Берге.

Пробыв на службе несколько лет, М. Г. Черняев снова вышел в отставку и стал редактором ежедневной петербургской газеты «Русский Мир» в то время, когда на Балканах поднималось зарево восстания.

С целью помощи православным славянам кружок москвичей с известным историком М. П. Погодиным во главе еще в 1858 г. основал славянский благотворительный комитет. В 1868 г. в Петербурге открылся его отдел после приезда славянских гостей на этнографическую выставку.

Эти два учреждения, вначале чисто филантропические, стали впоследствии теми политическими центрами, откуда славянофилы распространяли по России свою деятельность и свои идеи, далеко не всеми разделявшиеся.

С шестидесятых годов прошлого столетия направление русской мысли делилось на два резко противоположных лагеря. В Москве группа образованнейших русских людей, во главе которых стояли братья Аксаковы, Самарин, Хомяков, братья Киреевские, Погодин, К. Леонтьев и другие, к ним примыкавшие, считали, что России и славянству предопределены Провидением исторические самобытные пути среди других народов Европы. Выдающиеся историки, поэты, философы, богословы и политики эти хотели строить будущее России на фундаменте ее великого, героического и религиозного прошлого, хотели проводить реформы согласно духу русского народа. В Православии и Самодержавии видели они главные устои Российской Империи.

В политике внешней они были воодушевлены желанием оказывать деятельную помощь страдающим славянам, были проникнуты убеждением, что только политический союз славян под главенством России даст им духовную свободу и самостоятельное развитие.

Совершенно другого образа мыслей придерживались так называемые западники, или либералы. К русскому историческому прошлому они относились с беспощадной критикой, увлекаясь подражанием западной культуре, республиканским государственным устройством и пустозвонными лозунгами Французской революции.

Это направление, часто доходившее до отрицания всего духовного, до провозглашения «Сапогов выше Пушкина», было названо романистом Тургеневым нигилизмом, и в романе «Отцы и дети» им был создан студент Базаров, яркий представитель этого крайнего материализма.

Вопрос славянский западники или совсем не признавали активным или относились к нему с пренебрежением, как к делу, не стоящему внимания.

Тогдашний правящий класс в России, то есть петербургское чиновничество, скорее примыкало к либералам-западникам, нежели к славянофилам, которые были ими взяты на подозрение как люди, желавшие увлечь правительство на новые, неизведанные пути.

М. Г. Черняев по своим убеждениям, по складу своего ума и сердца симпатизировал славянофилам, имел среди них дружеские связи, особенно с И. С. Аксаковым, и совместно с ним работал на пользу славян. Но, будучи человеком ума ясного, ко всем вопросам русской жизни, внешней и внутренней политики подходил с более реальной, практической точки зрения, тогда как идеологи славянофилы, благородные мечтатели, чуяли правду, но далеко не всегда умели применить ее к жизни. Редакторству «Русского мира» М. Г. Черняев предался со свойственным ему увлечением, работая ежедневно далеко за полночь.

Преданный патриот не на словах, а на деле, враг рутины, человек здравого смысла, изъездивший Россию вдоль и поперек, он отзывался в своей газете на все вопросы текущей жизни своей великой Родины с точки зрения просвещенного консерватизма. Он положительно осуждал тогдашнюю германофильскую политику России и большое внимание уделял славянам. За это и правительство, и еще более западники-либералы с большим недоброжелательством относились к независимости его направления.

Между тем с самого начала 1875 года славянский вопрос, часть Восточного рокового для России вопроса, был остро поднят в Европе восстанием двух турецких провинций Боснии и Герцеговины. Оно было вызвано тяжелыми условиями существования несчастного христианского населения, имуществом и даже жизнь которого не были обеспечены. Заптии и полиция с беспощадной жестокостью выколачивали обременительные налоги, барщину, то есть зависимость от помещика усугубляла гнет. Жаловаться же было некому, потому что суд, где христиане не могли быть даже свидетелями, состоял из магометан, пристрастных к своим единоверцам.

Постой турецкого войска был также истинным бичом для населения. В мирное время турецкий солдат был плохо одет и обут, и пищу, и одежду ему предоставлялось добывать путем реквизиций, то есть прямо грабежом и насилием. «Тяжело той земле, где стоит войско», — говорило население.

В марте 1875 г. в Герцеговине был убит турками князь Федор Вуятич. Это произвело особенно удручающее впечатление в Невесине и в долине реки Неретвы, около Далмации, откуда население стало уходить в горы, взявшись за оружие. Четы Пеко Паловича под Невесинем, Любибратича и Луки Петковича около Требиньи, попа Зимонича и Лазаря Сочицы около Горанска нападали на турок и были неуловимы среди лабиринта своих гор, покрытых лесом^[17].

На театре этой эпической борьбы М. Г. Черняев имел в качестве корреспондента своего сотрудника по газете полковника Петра Монтеверде. С тех пор почти ежедневно стали появляться в «Русском мире» его талантливые фельетоны, описывавшие подвиги восставших.

Под влиянием славянофильской прессы интерес и участие к балканским христианам стал расти в России. Это совершенно противоречило целям русского правительства, которое в согласии с Германией, Австрией и Англией хотело найти компромисс между угнетателями и угнетенными и потушить занимавшийся пожар.

Однако славянофильская пресса энергично вела свою линию, несмотря на суровые кары и предупреждения, сыпавшиеся на нее рукою министра внутренних дел генерал-адъютанта Тимашева.

Не унимался и М. Г. Черняев, написав на эту животрепещущую тему увлекательную передовую статью. Заявляя в ней, что сочувствие к восставшим в России все ширится и становится общим, он открыл в своей газете подписку в пользу славян, пожертвовав от себя сто рублей и приглашая читателей последовать своему примеру. Через некоторое время деньги стали понемногу прибывать, но большая сравнительно их часть направлялась в славянские комитеты Москвы и Петербурга.

Сам Государь Александр II и министр внутренних дел граф Тимашев читали «Русский мир», а число его подписчиков все увеличивалось. Так обстояло дело, как вдруг через своего адъютанта генерал Потапов, начальник III-го отделения^[18], вызывает к себе М. Г. Черняева.

«Я только что с доклада у Государя, — говорит генерал Потапов М. Г. Черняеву. — Его Величество повелел мне пригласить Вас и взять с Вас слово, что Вы к этим разбойникам герцеговинцам не поедете». Возражать, конечно, было немыслимо, и пораженный резким отзывом Государя М. Г. Черняев дал требуемое обещание.

С наступлением зимы 1875 г. борьба на Балканах всюду стихла. Султан стал призывать восставших к покорности, издав фирман о реформах. На него вожди повстанцев выразительно ответили: «Реформам Порты не верим, будем искать правую свободу или смерть. Это заявление подписуем своей кровью и других предложений не принимаем».

Александр II, вступивший на престол во время кровопролитной осады Севастополя, сторонник германофильской политики, друг и поклонник своего дяди императора Вильгельма, во что бы то ни стало хотел избежать для России войны. С этой целью он поехал в Берлин, взяв с собой канцлера князя Горчакова, который вместе с Бисмарком и графом Андраши, австрийским министром иностранных дел, выработал так называемый берлинский меморандум.

Его подписали Франция и Италия, Англия же не постеснялась воздержаться, опасаясь за неприкосновенность Оттоманской империи. Однако ни умиротворения, ни облегчения это выступление тройственного союза России, Германии и Австрии балканским христианам не принесло, а в славянофильских кружках России вызвало тяжелое недоумение.

Считаем, кстати, привести здесь заметку М. Г. Черняева, написанную им хотя и после русско-турецкой войны 1877–1878 гг., но вкратце ярко характеризующую взаимные отношения, исторически сложившиеся между Россией, Оттоманской империей и ее христианским населением.

«Народы, населяющие Турцию, — писал М. Г. Черняев, — состоят из христиан, сохранивших веру предков, и из христиан, силою оружия обращенных в мусульманство. Собственно турецкого племени немного. Поэтому Турция присвоено название Оттоманской, а не Турецкой империи.

Требовать от мусульманства реформ в христианском духе равносильно требованию обращения в христианство, которое можно уподобить толчению воды в ступе.

Опыт доказал это, но дипломатия не внимает прошлому. Историческая судьба русского народа обрекла его на борьбу с мусульманством, и в этой борьбе выработалась вся его мощь.

Турция не есть государство национальное, оно зиждется на религиозной почве, на мусульманстве. Султан есть наследник пророка, основавший религию, а не государство.

Со времени Императора Петра I-го последняя русская война против Турции была восьмою и разрушила ее бесповоротно, оставив ей в Европе столько владений, что султан со своего балкона может свободно обозревать их до самых границ. Если же мы перешагнем через Босфор в Малую Азию, то картина представится еще интереснее, еще оригинальнее.

Христианское население расположено там гнездами среди мусульман, которые по большей части уступают ему в числе. Затем Тунис, Египет, Сирия и восточная часть Малой Азии находятся в руках европейцев. Триполи и курды почти независимы.

Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что из всей этой амальгамы нельзя создать ничего целого, самостоятельного без обращения христиан в мусульманство или мусульман в христианство.

Чью же сторону, — так заканчивает свою статью М. Г. Черняев, — хочет держать дипломатия, чтобы сохранять неприкосновенность Оттоманской империи».

Весною 1876 г. босняки и герцоговинцы снова взялись за оружие, и восстание уже перекинулось в большую часть Болгарии, по которой огнем и мечом прошло турецкое войско, вырезавшее без пощады женщинам и детям до 60 тысяч ее населения.

В Петербурге и Москве турецкие зверства произвели потрясающее впечатление. В Англии же премьер-министр лорд Биконсфильд-Дизраэли не постеснялся обвинить в этом злодеянии каких-то славянских выходцев.

Черногория все время тайно, чем могла, поддерживала граничащую с ней Герцеговину. Нанося удары туркам, восставшие были неуловимы, исчезая в своих родных неприступных, лесистых горах. Самое же кровопролитное сражение в этой области произошло у Никшича. Здесь Мухтар-паша, потеряв более трех тысяч человек, был наголову разбит герцеговинскими и черногорскими четами, отбившими у него обоз со всем военным снаряжением и съестными припасами.

Многолетние и постоянные восстания в Боснии и Герцеговине тяжело отзывались на Сербии нравственно и материально, поэтому она с самого начала их последней борьбы с турками проявила к своим соседям-единоверцам самое деятельное участие и стала посылать им добровольческие четы, оружие и деньги.

Традиционно, со времени великого святителя Св. Саввы, огромное влияние оказывало на сербский народ духовенство. Оно воспитывало его и религиозно, и политически и принимало столь деятельное участие в его многовековой борьбе с мусульманством, что часто с мечом в руке, на поле брани полагало душу свою за народ свой. Поэтому не удивительно, что первую чету для перехода из Сербии в Боснию образовал воевода, «поп Жарко»^[19], и даже открыто повел ее на смотр в Белград, не боясь огласки.

В то время турецким военным министром был Гуссейн-Авни паша, ярый ненавистник христианской рати. Он опоясал Сербию от Видина до Дрины ста тысячами регулярного войска. На вопрос, зачем ему понадобились против Сербии такие значительные силы, он ответил: «Чтобы стереть всю страну с лица земли, растоптать ее в течение 15 дней, водрузить опять турецкий флаг над Белградом^[20] и этим на четверть века водворить мир на Балканах».

Со стороны Сербии это вызвало усиление пограничных кордонов от устьев Дрины до Тимока. На грозный запрос Турции по этому поводу она ответила дипломатически миролюбиво.

Затлевшая искра сербско-турецкой войны обращала на себя внимание всей Европы. Послы великих держав в Константинополе через своих консулов подробно были осведомлены обо всем, что делалось и предполагалось в Белграде, и старались застращать сербского поверенного при блистательной Порте.

Русский посол граф Игнатьев убеждал сербов подождать более благоприятного времени, утверждая, что безотлагательное, открытое столкновение Сербии с Оттоманской империей поистине безумно, потому что эта последняя только и ждет предлога, чтобы окончательно расправиться с княжеством.

Английский посол Эллиот передавал слова главы своего правительства, Дизраэли-Биконсфильда, что он-де желает видеть выступление против Сербии 150 тысяч турецкого низама^[21], если только ее войско перейдет границу.

Наконец, немецкий посол барон Вертер утверждал, что Сербии помочь никто решительно не желает. Сознавая свое безвыходное и отчаянное положение, сербское правительство сделало еще одну попытку избежать войны, предложив Порте отдать в управление Боснию — Сербии, а Герцеговину — Черногории, обязуясь за это взять на себя часть оттоманского долга и уплату больших податей. «Сербии нет дела до Боснии и Герцеговины, пусть восставшие положат оружие, тогда им будет оказана милость», — был суровый ответ султана.

После этого категорического отказа Порты вести какие бы то ни было переговоры война стала неизбежна, и Сербия стала деятельно к этому готовиться.

Кабинет Стевы Ристича, только что сменивший миролюбивого Данилу Стефановича, был решительным сторонником войны. Желал ее и великий визирь Махмед-Руджи и его военный министр, свирепый враг славян Гуссейн-Авни паша.

В феврале 1876 г. генерал Ранко Алимпич был послан новым правительством в Цетинье с предложением военно-политического союза между Сербией и Черногорией. Князь Николай проект одобрил, но под давлением России и Австрии подписать его не решился.

Таким образом, Сербия оставалась пока совсем одинока перед грозным врагом.

Югославия, обладательница чудного Адриатического побережья, представляет воистину поразительный контраст с тем маленьким вассальным княжеством, каким была Сербия в 1876 г.

С трех сторон, с востока, юга и запада, почти замыкавшимся кольцом она была в то время окружена владениями султана, и только с севера княжество граничило с неприязненно к нему настроенной Австро-Венгрией.

Население его не превышало одного миллиона трехсот тысяч жителей, а годовой бюджет княжества равнялся семи миллионам динар^[22].

В качестве вассала Порты Сербия имела право держать всего 2 батальона пехоты, 2 эскадрона кавалерии, 8 полевых и 4 горных батареи.

Это-то небольшое ядро было спешно перед самой войной разверстано в народное войско трех разрядов, которое под командой генерала Черняева и при участии русских офицеров отстаивало около пяти месяцев сербскую землю от турецкого прекрасно вооруженного регулярного войска и скопищ башибузуков.

Зима 1876 г. прошла в лихорадочной деятельности, все, так сказать, вызывалось из небытия. Впервые спешно формировались штабы, интендантство, обоз, красный крест. Строились мельницы, пекарни, магазины и станции. Дороги и мосты приводились в порядок.

Горожане и крестьяне, взятые прямо от сохи, спешно обучались стрельбе и строю.

Для образования командного состава были устроены трехмесячные курсы.

Единственный пушечный и патронный завод в Крагуеваце усиленно работал.

Однако, несмотря на всю напряженность этой общей работы, Сербия оставалась в военном отношении неизмеримо слабее Оттоманской империи.

В апреле по приказанию князя Милана начальник главного штаба генерал Зах собрал в Белграде военный совет, чтобы выработать план предстоящей войны.

Настроение на этом совещании, говорит С. Груич в своей истории, оказалось настолько оптимистическим, что участники его серьезно обсуждали возможность победоносной войны и присоединения к княжеству всех областей, населенных сербами.

Мечтам этим суждено было осуществиться только после мировой войны, почти полвека позднее. А пока праведный Давид, сербский народ, в защиту своей веры, свободы и человеческих прав, вооруженный пращой, выступал против великана Голиафа в шлеме, латах и с мечом в руке, а великие державы Европы с затаенным любопытством и недоброжелательством собирались смотреть на это необыкновенное единоборство.

Весною сербские части вступили в Зворник, которого столько лет домогалось княжество, турки же ответили на это занятием Брасинского острова на Дрине. Таким образом, без объявления войны с той и другой стороны границы были пройдены, и, тем не менее, мирные заверения продолжались.

Об этом крайне напряженном положении М. Г. Черняев был хорошо осведомлен корреспондентом своей газеты полковником Петром Монтеверде, находившимся в Герцеговине.

Дав Государю Александру II слово не ехать в Боснию и Герцеговину, о чем у нас была речь выше, М. Г. Черняеву оставался невозбраненным путь в Сербию, в то время узел славянского вопроса на Балканах.

Поэтому, отклонив предложение князя Николая приехать в Черногорию, М. Г. Черняев в начале апреля скрепя сердце оставляет семью, отчизну, свою политическую трибуну, газету и, зная, что в Петербурге ему заграничного паспорта не получить, отправляется в Москву, где благополучно им запасается через одного доброжелателя. «Я еду в Сербию, — тогда же в Москве говорит М. Г. Черняев председателю славянского комитета И. С. Аксакову, — чтобы дать там решительный толчок назревшим событиям. Но для этого нужны деньги». — «Наша касса совсем пуста, — отвечает И. С. Аксаков. — Я могу Вам дать всего шесть тысяч рублей».

После краткого раздумья над этим воистину трагическим положением М. Г. Черняев все-таки решился не отступать.

Из Москвы он поехал в Одессу, оттуда в Бердянск, небольшой городок на берегу Азовского моря, чтобы навестить старушку мать, вдову генерала, ветерана кровопролитной войны России с Наполеоном и Крымской войны с европейской коалицией.

Оттуда он направился в Кишинев, принадлежавший тогда России, где встретился с членом славянского комитета болгарином Ивановым, уже несколько лет служившим там исправником.

«Ради Бога, что Вы делаете, — говорит он М. Г. Черняеву. — Здесь есть телеграф, и Вас могут задержать. Поезжайте на Бендеры, где его нет, и откуда прямая дорога ведет на Галац, там Вас пропустят».

М. Г. Черняев послушался совета, отправившись в Бендеры, где взял почтовый экипаж и вечером приехал на станцию Кубай, третьего разряда на румынской границе, но шлагбаум был уже там спущен.

В станционном домике тоже запоздавший купец собирался ночевать на станции и дожидаться поднятия шлагбаума. Он стал уверять М. Г. Черняева, что всякая попытка переехать до утра границу совершенно напрасна. Однако после переговоров с начальником станции и предъявления ему заграничного паспорта шлагбаум был поднят, и М. Г. Черняев благополучно выехал из России.

Далее он проехал через Белград и Галац в Бухарест. Во всех этих городах, благодаря Ивану Степановичу Иванову, человеку состоятельному и получившему образование в Одесском лицее, М. Г. Черняев посетил людей влиятельных и был приятно удивлен их воодушевлением. Восстание прибалканских болгар также укрепило надежду М. Г. Черняева на их поддержку в предстоящей неравной борьбе с турками, надежду, увы, неосуществившуюся. Однако тревога и тайная подготовка к наступающим событиям царили и среди болгар, закапывавших свое имущество и закупавших оружие в Румынии.

Двух их посланцев Черняев застал по приезде своем в Белград, где сербы оказали им посильную помощь, снабдив их тремя тысячами ружей.

Ознакомившись во время своего переезда из России с окружавшей Сербию военной и политической обстановкой, 16-го апреля М. Г. Черняев на пароходе по Дунаю прибыл в Белград, остановился в гостинице и на следующий день представился князю Милану.

Приняв во внимание обещание, данное М. Г. Черняевым Александру II не ехать в Герцеговину, князь Милан предложил ему принять сербское подданство для того, чтобы Сербия, сославшись на свою конституцию, могла бы ответить отказом на тот случай, если русское правительство потребует его выдачи.

Глава четвертая: М. Г. Черняев хлопочет о займе Сербии в Москве. Объезд передовых позиций. Военный союз Сербии и Черногории. Устранение султана Абдул-Азиса, вступление Мурада и убийство Гуссейн-Авни паши. Численность и вооружение турецких и славянских сил. Укрепление Ниша и сосредоточение у него турецких войск. Объявление сербско-турецкой войны.

Князем и вообще в Белграде Черняев был принят с распростертыми объятиями, как убежденный друг славян, как полководец, прославившийся своими победами в Средней Азии и особенно взятием Ташкента.

Возлагали на него сербы великие надежды, до некоторой степени его смущавшие, потому что тяжелая, непосильная обстановка предстоящей войны ему, человеку большого здравого смысла и военной опытности, выяснилась еще в Петербурге и тем более тотчас же по прибытии в Сербию.

Недоставало ей многого, а главное денег. Вот и эту задачу, по просьбе князя достать денег в России, взял на себя М. Г. Черняев еще до ознакомления с военной обстановкой.

«Сербское правительство пыталось сделать внешний заем во Франции, Бельгии и Голландии, — пишет 29 апреля 1876 года Черняев в Москву И. С. Аксакову, — но, конечно, не могло успеть в этом. Кто в Европе даст славянам денег для того, чтобы освободиться от турок и примкнуть к России?

Потерпев эту неудачу, здешнее правительство решилось на внутренний заем в двенадцать миллионов франков, но опасается, что ввиду войны он будет покрыт только наполовину^[23]. Вторую же половину правительство желает разместить в России или сделать у ней внешний заем.

Нынешнее министерство популярно в стране, — пишет он далее, — и составлено из лучших людей. Без займа ничего предпринять нельзя. Сейчас приходил ко мне Г. Груич, министр юстиции. Надо сказать вам, что лица, составившие нынешний кабинет, заняты исключительно предстоящей борьбой с турками. Отдельные отрасли правления отодвинуты на задний план. Поэтому не удивляйтесь, что за болезнью министра финансов министр юстиции пришел ко мне говорить о займе.

Москва^[24] оказала бы большую помощь Сербии, помощь, которую страна никогда не забудет, так как этим займом она приобретает средства для борьбы за свое существование.

Ради Бога, помогите этому делу. Если нельзя поместить все полтора миллиона рублей (6 миллионов динар), то и одна треть этой суммы будет значительной помощью».

Очевидно, настояния М. Г. Черняева перед И. С. Аксаковым удались сверх ожидания, потому что Сербия получила заем в два миллиона рублей.

Едва успев написать длинное письмо в Москву со всеми техническими подробностями предполагавшейся финансовой операции, на следующее утро по поручению князя Милана М. Г. Черняев в почтовом экипаже едет на передовую лилию осмотреть строящиеся укрепления для прикрытия доступа в долину реки Моравы.

Тут он впервые знакомится с обстановкой, войсковыми частями и с населением, очень зажиточным, но в противоположность правительству настроенным совсем не воинственно. М. Г. Черняев счел нужным повозвращении в Белград обратить на это внимание князя Милана. Он, несколько смутившись, решительно ответил, что интеллигенция, а не народ решает вопрос войны и мира.

Между тем великий визирь запросил князя о цели сербских вооружений, на что получил от него, чтобы выиграть время, весьма уклончивый ответ по телеграфу. В тот же день им было спешно отправлено послание в Венецию для встречи с черногорским сенатором Банко Радивойем, чтобы ратифицировать военный договор с Черногорией, куда еще в мае вторично ездил генерал Ранко Алимпич, на этот раз доведший дело до благополучного конца.

Это было событие большого значения для Сербии, тем более что оба княжества уговорились в своих действиях против Турции придерживаться полной согласованности.

5 июня князь Милан писал Черняеву, находившемуся в долине Моравы: «С радостью сообщаю вам, генерал, что договор подписан. Я надеюсь, — пишет он далее, — что наше соглашение отклонит Европу от интервенции, и что Россия отнесется к нашим совместным действиям благосклоннее, нежели если бы они были предприняты одним из славянских княжеств. Денежный же вопрос поставлен у нас донельзя плохо, потому что денег у нас совсем нет. Но a la guerre, comme a la guerre. Закон о реквизиции, эмиссия бумажных денег, надеюсь, патриотизм, проснувшийся в момент опасности, и симпатии славянского мира будут нам служить подспорьем».

Пока все это переживалось в Сербии главными деятелями надвигавшейся войны, в Царьграде разыгралась кровавая трагедия, уничтожившая одного из злейших врагов славянства на Балканах.

В половине мая был насильно устранен с оттоманского престола султан Абдул-Азис, вскоре после того убитый, и замещен султаном Мурадом V. Капитан Гасан бек, адъютант покойного султана и брат одной из жен его гарема в отмщение за низвержение и смерть своего повелителя ворвался в заседание совета министров и в яростном нападении на присутствующих успел убить Гуссейн Авни пашу, ненавистника славян, и еще двух министров, пока сам не пал под ударами бросившейся на него стражи.

Только что вступивший на престол султан Мурад назначил главнокомандующим против Сербии Абдул-Керима со ставкой в Софии.

С северо-востока по сербской границе на юго-запад в Видине, Нише, Новом Базаре, Боснии и Герцеговине Абдул-Кериму были подчинены пять турецких генералов, которые в общей сложности командовали приблизительно 108 тыс. регулярного войска, вооруженного ружьями последнего образца Мартини.

В Нише ожидалось еще подкрепление в 25 тысяч человек и около тех же мест, то есть около Ниша и Пирота, было сосредоточено от 20–30 тысяч диких орд, состоявших из черкесов, арнаутов и башибузуков, которые грабили население не только для своего содержания, согласно распоряжению своего начальства, но вывозили на родину целые обозы отнятого у населения имущества.

Каковы же были совместные силы обоих сербских княжеств против ощетинившейся Оттоманской империи, раскинувшей свои владения в Европе, Азии и Африке с неисчерпаемым источником человеческого материала?

Черногория выставила под начальством князя Николая на границе Герцеговины 11 тысяч, и 6 тысяч было ею предназначено для операции в связи с Сербией под начальством воеводы Божи Петровича^[25].

На главном театре военных действий, в долине реки Моравы, под начальством генерала Черняева при объявлении войны было около сорока тысяч человек, а затем все силы за незначительным исключением были ему подчинены.

На Тимоке, Яворе и Дрине под начальством подполковника Лешанина и генералов Заха и Ранко Алимпича было тоже приблизительно 45 тыс. человек.

Что же касается добровольческих частей, то в начале войны был сформирован батальон добровольцев имени княгини Наталии, на Ибаре командовал другим лихой архимандрит Дучич, очень ценимый генералом Черняевым, а на Дрине третьим — профессор Милош Милоевич.

Сербское воинство было вооружено старыми разнокалиберными русскими и бельгийскими длинноствольными ружьями, переделанными из шомпольных.

Артиллерия состояла частью из старых русских орудий, даренных после Севастопольской кампании 1856 г., частью из орудий, сделанных в Крагуеваце. Всего пять горных батарей были разделены между дринской и моравской дивизией.

Первый класс народного войска получил полное обмундирование, 2-й только шинели и шапки, 3-й же вышел в поход в своей летней обиходной одежде, благо в июне погода стояла, конечно, теплая.

«Молодое сербское народное войско, — пишет С. Груич в своей истории войны 1876 года, — от рядового солдата до Верховного Главнокомандующего^[26] — за весьма малым исключением, теперь, по случаю долгого мира, впервые вступало в борьбу со старым, опытным войском».

Сильнейший натиск турок и главные сражения в 1876 году были направлены на Сербию с юга, по долине Южной Моравы, которая у городка Варварина вместе с Западной Моравой соединяется в одно русло под названием Великая Морава. Оба эти ее разветвления составляют как бы треугольник, занимаемый высоким горным хребтом Ястребац, вдоль которого шла в то время граница княжества. К югу до Прокупля, небольшого турецкого городка, и к северу до Джуниса, где произошло последнее ожесточенное сражение этой войны, Ястребац, вершины которого были покрыты густым лесом, спускается сначала очень круто, а затем переходит в пологие холмы. Множество небольших речек спадают с него к северу и югу, образуя узкие долины, недоступные для прохода значительных отрядов. То же самое можно сказать о левом береге долины Моравы, к которой у Суповца горы подходят очень близко.

В Нише сосредоточили турки свои главные силы, которые действовали против генерала Черняева. Город этот стоит почти на слиянии Нишавы с Моравой, на правой стороне последней, в цветущей Нишавской долине, окруженной невысокими холмами. Около 30 тысяч его населения составляли наполовину сербы, наполовину магометане.

Центр города, хранилище огромных складов оружия и снарядов, был окружен старыми крепостными стенами, все же холмистые окрестности его были укреплены основательными фортами. На холме Мрамор, доминирующим над мостом, перекинутым через Мораву, турки выстроили укрепление для пресечения неприятелю переправы через эту реку и продвижения на юг, в долину реки Топлицы. Большое значение имел Ниш на Нишаве еще и потому, что стоял на перекрестке нескольких дорог, из коих одна вела на запад на Прокупле, другая на восток на Белую Паланку, Пирот и Софию. От Ниша же по левому берегу Моравы на северо-запад шла дорога на Алексинац, а на северо-восток на Княжевац, Зайчар и Видин. Маршалу Ейюбу была поручена защита Ниша, этого важнейшего укрепленного стратегического центра против южной границы Сербии.

Его 45-тысячный корпус при 84 орудиях был расположен в городе и его окрестностях. Незадолго до объявления войны сюда прибыли из

Египта еще 3 полка. Около Прокупля на Топлице и далее на западе у нового Базара было стянуто от 20–30 тысяч черкесов и башибузуков.

Регулярные турецкие войска были вооружены по последнему образцу военной техники, ружья системы Мартини и Винчестера, орудия Крупповские и Витворта.

На военном совете в Белграде, как помнят читатели, было решено осадить Ниш, но вряд ли генерал Черняев мог увлечься этим планом, зная по примерам русской истории, как стойко отсиживались и ожесточенно бились всегда турки за стенами своих крепостей. Однако война была неизбежна, и в ближайшее время предстояло приступить к военным действиям по направлению, предрешенному в Белграде.

Ввиду этого свой корпус при наступлении генерал Черняев разделил на три колонны, дав каждой определенную задачу. Первый фланг с Янкового ущелья под командой полковника Бучовича должен был направиться к Прокуплю и, заняв этот городок, стоящий на реке Топлице, очистить ее долину от неприятеля и направиться к Мрамору для совместного действия с отрядом, берущим это укрепление.

Полковнику Милютину Йовановичу во главе центральной, Грамадской колонны было приказано овладеть мостовым укреплением на горе Мраморе и перерезать сообщение Ниша с югом, то есть с Лесковцем. Наконец, полковник Хорватович на левом фланге с центром на Пандирале должен был взять укрепленную высоту Бабина Глава и этим пресечь сообщение Ниша с Видином и Софией. Окружив таким образом эту крепость, в ожидании благоприятного исхода этих экспедиций генерал Черняев собирался в ближайшем времени быть в Ак-Паланке.

18-го июня князь Милан, верховный главнокомандующий, прибыл с большой свитой в Делиградский лагерь и в торжественной обстановке объявил войну Оттоманской империи в прокламации, где указывалось, что борьба будет вестись совместно с Черногорией для освобождения и объединения всего сербского народа. Генерал Черняев находился тут же со своим штабом, вначале состоявшим всего из 4 человек, а именно из начальника штаба русского подполковника Владимира Беккера, его помощника капитана Велимировича, начальника артиллерии майора С. Груича и начальника инженерных частей Петра Аранджеловича. К штабу были еще прикомандированы доктор Владан Джорджевич и священник Йован Йованович, впоследствии Владыка Иероним^[27].

Глава пятая: Занятие Бабиной Главы, Мрамора, Ак-Паланка. Генерал Черняев хочет подать в отставку. Совещание в Алексинаце. Великий Извор. Геройская гибель бригадиров Н. П. Киреева, Петровича и Шандора. Отступление от великого Извора, с Тимокского фронта и прибытие М. Г. Черняева в Алексинац. Узун Миркович на моравском фронте покидает Бабину Главу.

Еще накануне объявления войны, то есть 17-го июня, генерал Черняев послал в Княжевац С. Груича и П. Аранджеловича.

Через это большое село, расположенное на реке Тимоке и на перекрестке нескольких дорог, с обширными продовольственными магазинами и военными складами, тянулись день и ночь войска и обозы на север к Зайчару и на юг к Мораве.

С. Груич со своим спутником едва нашли в переполненном селе ночлег в одной кафане, как к нему прискакал гонец от полковника Хорватовича, стоявшего в лагере на границе. В спешно написанной записке он просил С. Груича немедленно доложить главнокомандующему, что, по сведениям разведчиков, из Софии идет турецкий отряд в 5 тысяч человек и 19-го, на следующий день, уже будет в Пироте.

Поздно ночью усталый и недовольный задержкой на Делиградских торжествах генерал Черняев прибыл в Княжевац, где для него были задержаны две маленькие комнаты. Только что он собрался отдохнуть несколько часов, как к нему явился С. Груич с докладом о тревожном положении Хорватовича. Несмотря на то, что диспозиция по всему моравскому фронту была уже сделана, генерал Черняев быстро принял решение оказать ему поддержку.

Своего начальника штаба, полковника Беккера, главнокомандующий тотчас же послал на Грамаду с приказанием двум бригадам из центральной колонны выступить немедленно и прибыть на Тиовац. С. Груича же отправил к Хорватовичу, чтобы они вместе обсудили, наступать ли ему рано утром или ожидать подкрепления.

Поздно ночью с проводником из местных сторожей добрался Груич до бивака Хорватовича и застал друга своего Джуру спящим в шатре. Прямо против сербской позиции Бабина Глава величественно возвышалась своим конусом на фоне звездного неба. Военное совещание их длилось недолго. Наступление было решено не откладывать, так как отряд Хорватовича слишком уже выдвинулся на неприятельскую территорию.

Возвращаясь с этим донесением к главнокомандующему, С. Груич застал его уже рано утром на плато Тресибаба. Кавалерия и артиллерия были тут же, пехота же опаздывала, что очень волновало генерала Черняева.

Между тем 20-го июня с рассветом Хорватович стал наступать под прикрытием своей единственной полевой батареи. С неприятельской стороны немедленно стали отвечать грозные крупповские орудия.

Крутая Бабина Глава с такими же во все стороны скатами была укреплена турками пятиугольным редутом с двумя рядами окопов перед ним. Неприятель со своей стороны тоже стал упорно наступать. Ружейный и артиллерийский огонь с обеих сторон разгорался все сильнее и сильнее. В трагический момент, когда Хорватович был принужден пустить в дело из резерва свой последний батальон, прискакал ординарец генерала Черняева и сообщил о его скором прибытии на место сражения. «Одно это известие придало войскам Хорватовича новую силу, — пишет С. Груич, — а когда главнокомандующий сам обошел все батареи, его личная храбрость подействовала особенно ободрительно на наших молодых артиллеристов».

Два приступа на стрелковые окопы были турками отбиты с чувствительными для сербов потерями. При третьем наступлении они остались за сербами, после чего они молодецки овладели и редутом, откуда турки едва унесли своих раненых и стремительно бежали частью к Ак-Паланке, частью к Пироту. Турецкий же отряд, показавшийся оттуда издали, встретив первых беглецов с Бабиной Главы, повернул обратно.

В укреплении победители нашли много боевых припасов, продовольствие, телеги и шатры, в которых ощущался большой недостаток. Все это имущество по распоряжению главнокомандующего было поделено как военная добыча между войсковыми частями; в своем донесении князю генерал Черняев приписал взятие Бабиной Главы «особенно успешному действию нашей артиллерии».

После этого успеха шестидневный отдых дал возможность генералу Черняеву осмотреться в окружающей его боевой обстановке и дождаться, наконец, донесений с Мрамора и Прокупля, очень тревоживших его своим запаздыванием.

Вести оттуда были печальны: Суповацкая колонна полковника Милютина Йовановича, которая должна была овладеть Мрамором, защищавшим мост через Мораву, стала наступать успешно, но, когда неприятель двинул против нее из Ниша еще три батальона, колонна к ночи вернулась в свой лагерь около Тешици.

Та же неудача постигла и части, наступавшие на Прокупле. Слабость выдержки молодого войска С. Груич объясняет недостатком офицеров, которых не хватало иногда даже по одному на каждый батальон.

Отсутствие вестей от полковника Лешанина, начал ли он наступление со стороны Тимока, как это было условлено, тоже очень волновало генерала Черняева, опасавшегося за свой левый фланг.

В то грозное для Сербии время наспех учрежденное интендантство снабжалось реквизицией. Случалось, что главнокомандующий и его штаб ели сырой кукурузный хлеб, но не скудная пища, а забота о солдате возбуждала его неудовольствие на это ведомство.

«На мое требование мяса, — писал он князю, — мне отвечают советом, как лучше всего употреблять в пищу сухари, которых у меня нет».

Предвидя все большее и большее скопление турецких сил на тимокско-моравском фронте, генерал Черняев настоятельно требовал от верховного главнокомандующего скорейшей присылки к нему на фронт двух вальевских бригад, застрявших в пути. Три случая подряд нарушения воинской дисциплины также взволновали генерала Черняева, несшего на своих плечах всю тяжесть боевых забот и трагических последствий. К нему в распоряжение на Бабину Главу князь Милан прислал приехавшего из Венгрии, именно из Воеводины, в качестве добровольца генерала Георгия Стратимировича. Желая оказать ему любезность и занять войска на фронте, главнокомандующий тотчас же назначил его в экспедицию на Ак-Паланку. Во главе ягодинской бригады, при батарее капитана Оптринича, ему было поручено занять этот город, если он будет слабо сопротивляться, в противном же случае сделать усиленную рекогносцировку.

На полпути к Ак-Паланке, как повествует С. Груич, генерал Стратимирович передал командование отрядом своему адъютанту, поэту Качанскому и малолетнему сыну, а сам в сопровождении батареи вернулся в лагерь, куда вскоре последовала пехота в страшном беспорядке. Хотя и с большим трудом, но бунт этот удалось усмирить. Стратимирович же на следующий день был удален из лагеря. «После тех затруднений, которые он нам учинил, и во избежание других, которые он еще может нам доставить, — писал М. Г Черняев князю Милану, — я не могу поручить ему никакой части и прошу Вашу Светлость дать ему какое-нибудь другое назначение, потому что он не родился воином».

В противоположность генералу Стратимировичу полковник Деспотович Джусич показал неосторожное стремление вперед. Стоял он авангардом перед Бабиной Главой на пути к Пироту и в рапорте к главнокомандующему пытался убедить его в полной возможности овладеть этой крепостью. Опасаясь, что он очертя голову двинется к Пироту, главнокомандующий приказал ему вернуть ягодинские бригады к главной части. Когда Деспотович после повторного приказания оказал неповиновение, генерал Черняев, вызвав его к себе в лагерь, приказал ему немедленно оставить его корпус.

«Я прошу Вашу Светлость, — писал по этому случаю генерал Черняев князю Милану, — издать ясное предписание, чтобы этим решительно искоренить неповиновение в войске, мне жаль, что я принужден отрешить от должности этого офицера, имеющего некоторые военные знания, однако я предпочел дать командование одному из младших офицеров, повинующихся моим приказаниям, полагая, что таким образом я буду иметь более успеха, нежели тому, кто в виду неприятеля будет мне оказывать неповиновение». Письмо свое генерал Черняев оканчивал настоятельной просьбой скорее прислать вальевские бригады.

Болгарскому воеводе Тошеву, предводителю добровольческой четы, главнокомандующий дал задачу навести мост через Нишаву, перейти ее и при появлении экспедиционного отряда открыть огонь на неприятеля. «Я не желаю со своими людьми становиться между выстрелами», — ответил этот вояка. Тогда генерал Черняев, вынув из кармана, дал ему горсть червонцев с приказанием идти на все четыре стороны. Вечером того же дня генерал Черняев передал командование полковнику Хорватовичу, заявив ему, что уезжает и подает в отставку. Когда это известие распространилось по лагерю, все старшие офицеры поспешили явиться к главнокомандующему, умоляя его остаться, так как его уход в такой момент имел бы для Сербии тяжелые военные и политические последствия.

Очень отходчивый, генерал Черняев стал было колебаться, а тут, к счастью, пришло письмо от князя с известием о прибытии наконец столь долго ожидавшихся вальевских бригад. Письмо это также приглашало генерала Черняева в Алексинац на совещание о делах на фронте. Ободренный прибывающим подкреплением, он отменил свое решение, обещал офицерам вскоре вернуться и уехал в Алексинац.

Там 27-го и 28-го июня обсуждались грозные известия, полученные министром-председателем Йованом Ристичем о том, что турки стягивают огромные силы к тимокскому и моравскому фронтам с намерением дать решительное сражение у Зайчара и напасть на генерала Черняева одновременно с двух сторон, т. е. с Ниша и Видина.

На совещании компетентное мнение генерала Черняева стало решающим. Упомянув о своем многолетнем военном опыте, он настаивал на необходимости держаться по возможности оборонительно не только на реках Дрине и Ибаре, но и против Ниша. Движение наступательное возможно было только со стороны Бабиной Главы, которое он и предпринял.

Угрожаемый со стороны Видина и слабый Тимокский фронт для единства действий князь Милан подчинил генералу Черняеву, и по его требованию туда были спешно отправлены войска из Алексинаца, Крушеваца и Делиграда.

На этом же совещании решено было слабого генерала Заха отправить в Чуприю формировать резервы. На Ибаре его заместил предприимчивый генерал Ранко Алимпич, а на Дрину вместо него был назначен полковник Мишкович.

Вернувшись в свой лагерь на Бабину Главу, генерал Черняев оставил там командиром позиции полковника Узун Мирковича, а сам, взяв 7 батальонов из вальевских бригад и полковника Хорватовича, 2-го июля походным маршем, упражняя молодые войска в дороге, поспешил на север, в сторону Зайчара, куда враг стягивал свои грозные силы.

Сражение при Великом Изворе

Приток Дуная Тимок, текущий с юга на север, в 1876 году на востоке почти разграничивал княжество Сербию с Оттоманской Империей. Оба его берега в верхнем течении от Княжеваца и немного севернее Зайчара гористы, нижнее же болотисто и потому затруднительно для переправы, представляя как бы естественную преграду для вторжения неприятеля. Городок Неготин, стоящий недалеко от впадения Тимока в Дунай, ничем защищен не был, а старые и слабые укрепления при Зайчаре с войны 1863 г. так и оставались в полуразрушенном виде.

Между тем этой местности угрожала с турецкой стороны первоклассная крепость Видин, откуда Осман-паша^[28] через городок Кулу в первые дни войны, не встретив сопротивления, перейдя границу, прошел до вершины горы Великий Извор и, обстреляв сербские окопы, занял деревню того же наименования.

30-го июня, отбив попытку полковника Лешанина, командира Тимокского фронта, вернуть эту важную позицию, далеко доминирующую над Зайчаром и его окрестностями, Осман-паша расположил на великом

Изворе от 16 до 18 батальонов при таком же числе крупповских орудий. Он укрепил позицию несколькими редутами и построил батареи, соединив их окопами. Чтобы обезопасить себя от обхода с юга, он выдвинул в этом направлении батарею с 4 орудиями с 2 рядами окопов впереди. Фронт неприятеля, растянувшийся на 5 километров, был обращен против Зайчара.

По сведениям, полученным Йованом Ристичем, турки собирались дать сражение под Зайчаром, надеясь здесь разбить Лешанина, и тогда соединенными силами из Видина, Ниша и Пирота обрушиться на Моравский фронт. Между тем генерал Черняев полагал, что занятием Бабиной Главы на юге он надолго задержал инициативу Сулеймана-паши, стоявшего в Пироте, поэтому он спешил к Зайчару, намереваясь 5 июля неожиданно броситься на Великий Извор, чтобы отбить его от турок. Но войска с Моравы, пришедшие под начальством полковника Бучовича, были утомлены переходом, и поэтому сражение на день было отложено.

С 5 на 6 июля вечером генерал Черняев созвал к костру у Вратарницы всех командиров бригад и обратился к ним со следующим воззванием: «Неприятельское войско под командой Османа-паши занимает на нашей территории у Великого Извора укрепленную позицию, откуда он угрожает Зайчару. У Кулы он оставил часть, закрывающую его фланг и отступление. Наша задача заключается в том, чтобы вытеснить его с этой позиции и самим занять ее^[29]». Правый фланг неприятеля стоял на возвышенности, круто спускавшейся по сильно пересеченной местности. В таких же выгодных условиях находилась часть примыкавшего к нему фронта.

Таким образом, наступление с этой стороны на Великий Извор было сопряжено с непреодолимыми трудностями. Поэтому главнокомандующий в краткой устной диспозиции там же у костра приказал своему левому флангу под начальством полковника Лешанина наступать, двигаясь вправо. То же было предписано и правому сербскому флангу полковника Бучовича. Затем оба фланга, войдя в контакт, должны были, энергично наступая на неприятеля, совместно двигаться на центр его позиции, стараясь обойти ее с правой стороны и оттеснить его левый фланг к Тимоку.

Генерал Черняев настолько был уверен в успехе операций, что на вопрос полковника Бучовича, каковы будут его распоряжения на случай отступления, решительно ответил, что об отступлении он не хочет и думать. Начальнику артиллерии С. Д. Груичу главнокомандующий поручил расположить батареи и руководить их действиями во время боя.

Накануне сражения войска получили провиант и ракию, лошади — овес. Военное снаряжение было роздано и двинуто вперед в возможно большем количестве. Как при взятии Ташкента в Средней Азии, генерал Черняев распорядился, чтобы солдаты шли налегке, снабженные только патронами. Сделаны были указания, куда следовать санитарной части.

Чтобы частично отвлечь внимание неприятеля от главной линии наступления сербских сил, генерал Черняев поручил русскому майору Николаю Петровичу Кирееву сделать диверсию со стороны села Салаш на турецкую территорию к селу Раковица в обход правого фланга противника. Во главе нескольких сербских батальонов, с придачей к ним батальона болгарских добровольцев, в белом кителе, во главе своего отряда Киреев пал смертью храбрых за сербскую свободу. Турки подобрали тело героя.

Осман-паша располагал в то время на Великом Изворе 16-ю батальонами при 18 орудиях, из коих 6 были крупповские. Ему на подкрепление стали уже прибывать из Видина по Дунаю и Тимоку первые транспорты дивизии Фазли-паши.

Около 10 часов утра обе сербские колонны под начальством полковника Лешанина и Бучовича, при котором находился главнокомандующий, начали наступать на неприятеля. Перед сербским фронтом шли сначала поля пшеницы и кукурузы, полого спускаясь вниз. Затем местность круто поднималась в гору, поросшую густым лесом, над которым расположены были Великоизворские виноградники.

Обе колонны стали подвигаться вперед почти одновременно. Левый фланг своим артиллерийским и ружейным огнем медленно, но неустанно оттеснил к полудню неприятеля с передовых укреплений к его центральной позиции, окруженной окопами.

Сербский авангард правого фланга и батареи под начальством С. Д. Груича успели без боя занять две значительные неприятельские позиции — Рунтову могилу и Райков Суват.

Полковник Бучович со своими передовыми частями, с трудом пробравшись через лес, заросший терновником, и через виноградники, овладел после жаркого боя доминирующий высотой. Здесь особенно отличилась Вальевская бригада 1 разряда, молодецки выбив неприятеля из его передовых окопов.

К этому времени, то есть около полудня, в войсках Османа-паши стало заметно большое замешательство. Он бросался из стороны в сторону и, наконец, из Великого Извора потянулся длинный обоз по направлению к Куле.

Из этого можно было заключить, что неприятель собирается покинуть свою позицию. Казалось, победа уже венчает сербское оружие. Но в этот решительный момент, когда левая колонна должна была энергично поддержать наступление правой, молодые, необстрелянные войска, бывшие под начальством полковника Лешанина, смутились, остановились, а затем, смешавшись и не слушая своих офицеров, стали отступать в полном беспорядке.

Заметив это, Осман-паша усилил натиск на правый сербский фланг, направив на него кавалерию и подкрепив свой передовой отряд несколькими батальонами из резерва. Паника заразительна. С левого фланга она перекинулась на правый, до сих пор так мужественно наступавший на неприятеля. Здесь тоже солдаты, смешавшись в толпу и не слушая команды, стали бросать свои позиции. Однако по приказанию главнокомандующего авангард правого фланга удалось удержать на фронте и снова ввести в бой, чтобы задержать неприятеля и прикрыть общее отступление.

11-я Дринская батарея, брошенная своим прикрытием, стреляла, пока турки не набросились на ее прислугу, которая за неимением другого оружия отбивалась банниками от турецких прикладов.

Геройской смертью пали начальник Вальевской бригады майор Н. Петрович с сыном, во время боя державшийся у цепи, и бригадир Яромир Шандор, собирая у заграждения солдат своей части. К закату солнца стрельба умолкла с обеих сторон. Туркам через Тимок теперь был открыт путь до Чуприи, но они не воспользовались плодами своего успеха, а укрепились еще основательнее у Великого Извора и распространились вокруг на несколько километров. Осман-паша шумно отпраздновал в своем лагере победу, хотя она досталась ему дорогой ценой. Его потери в 3 или 4 раза превышали сербские и, по донесению иностранных корреспондентов, доходили до 5 тысяч, а местные крестьяне видели, как турки 3 дня хоронили убитых и отвозили раненых в Видин и Кулу.

Тихо было в селе Вратарница, где заночевал штаб генерала Черняева, и тяжело было у него на душе. Отсюда ночью, подсчитав потери, он послал в Парачин князю Милану следующую краткую депешу: «Утром в 9 часов был открыт огонь на правом фланге. Левый фланг, составленный из Зайчарских войск, открыл его около 10 часов. До полдня все шло хорошо, мы овладели 3 неприятельскими позициями, но тогда по неизвестной причине левым флангом овладела паника. Между тем правый фланг держался твердо до 2 1/2 часов, но вследствие неприятельского наступления потерял 4 орудия и пришел в замешательство. В этом сражении потери значительные».

В 7 вечером генерал Черняев со штабом прибыл в Зайчар и тотчас же послал парламентеров к Осману с письмом за убитыми и ранеными.

Осман ответил, что его санитары сделали все нужное. Вторых парламентеров с письмом о выдаче хотя бы тел трех убитых бригадиров Киреева, Петровича и Шандора Осман-паша даже не принял.

В 8 генерал Черняев прибыл на ночлег в Княжевац, а оттуда отбыл в Алексинац. С событиями на Великом Изворе Тимокский фронт, потеряв значение, стал чисто оборонительным, и верховное командование снова выделило Зайчарские части в самостоятельную единицу. С уходом 2 июля генерала Черняева на Тимок тяжелый удар постиг Моравский фронт, которому теперь предстояло принять ожесточенные удары турок.

Охранять позицию на Бабиной Главе Черняев поручил полковнику Узун Мирковичу, оставив под его начальством 21 батальон пехоты при четырех батареях.

Третьего июля турки сделали диверсию на Бабину Главу. В тот же день Узун Миркович собрал своих офицеров на совещание, на котором единогласно было решено отвести войска с этой важной и такой дорогой ценой доставшейся позиции на Пандирало под предлогом, что ее все равно удержать было невозможно. Оттуда Узун Миркович, ссылаясь на болезнь и упадок душевных и физических сил, просил у князя и генерала Черняева разрешения передать командование Хорватовичу. Согласно его рапорту, он был вызван в Делиград, а Хорватович заменил его на Пандирале.

Глава шестая: Наступление турок на Сербию

После падения Бабиной Главы, которая больше не угрожала сообщению Ниша с Софией, и отступления от Великого Извора главнокомандующий Керим-паша 10-го июля прибыл в Ниш и стал готовиться к решительному наступлению на Сербию. Грозные турецкие силы в следующем порядке опоясывали юго-восточную границу княжества.

У Великого Извора стояли дивизии Османа и Фазли, у Бабиной Главы дивизии Сулеймана, в Нише корпус Ейюба плюс городской гарнизон, состоявший из 43 батальонов, 4-х конных полков и 4 тысяч грабителей башибузуков. Наконец, на самом юге, в окрестностях Митровицы и Куршумля расположена была дивизия Саиб-паши.

17-го июля Хафис-паша во главе 14 свежих и полных батальонов, полка кавалерии и 2 батарей, оттеснив подполковника Л. Йовановича на Дервень, занял Грамадскую позицию. Тогда Хорватович, опасаясь за свой правый фланг, которому турки стали угрожать со стороны Грамады, отступил с Пандиралы на Тресибабу. Отсюда после упорной борьбы почти без передышки он повел свои усталые батальоны на северо-восток, в Княжевацкий округ, для попытки преградить беспощадным турецким полчищам набег на его богатые, цветущие села.

Турки, как всегда, двинули на Княжевац свой авангард — разбойников башибузуков и черкесов, снабженных бутылями керосина, чтобы сжигать все, что им попадется по пути, который стал обозначаться огнем и кровью.

Зная трудное положение Хорватовича и собираясь из Алексинаца форсированным маршем идти ему на помощь, генерал Черняев приказал ему не отступать от Княжеваца, а полковнику Милютину сделать диверсию на Мрамор, чтобы отвлечь со стороны Ниша внимание турок от своего продвижения к Княжевацу.

Перед выступлением генерал Черняев послал в Делиград Верховному Главнокомандующему Князю следующую депешу: «22-го в 9 часов вечера я выступил из Алексинаца с 8 батальонами, 4 батареями и 3 эскадронами на помощь Княжевацу фланговым маршем через Станац, Горную Крупцу и Св. Аранджель. Дальнейшие действия думаю согласовать с обстоятельствами на месте. Сегодня с передовым отрядом я прибыл в Св. Аранджель. Главные части остались в Гоймановце. Войска были очень утомлены вследствие обходного движения и его трудностей, но совершили этот поход молодецки. На высоты пехоте пришлось на руках поднимать орудия. До сих пор не имею никаких известий о положении дел у Княжеваца, но утром от 8–10 часов слышна была сильная канонада в том направлении. Полагаю, что это Хорватович напал на турок, так как он мне телеграфировал ночью, что утром намерен наступать на них. Завтра двигаюсь к Княжевацу».

24-го июля в 5 часов утра генерал Черняев с передовым отрядом двинулся к Дервену, но, получив известие о неудачной диверсии полковника Милютина на Мрамор и об отступлении Хорватовича, в тот же день пошел обратно в Алексинац, опасаясь, что турки могли отрезать его с севера от Хорватовича и погнаться за ним с юга, со стороны Ниша.

После двухдневной обороны Княжеваца, не дождавшись всего нескольких часов до прихода генерала Черняева, шедшего ему на помощь, Хорватович 24-го июля покинул Княжевац, отступив в тыл. Это поставило командира тимокского корпуса полковника Лешанина в изолированное положение между 2 огней. С фронта ему угрожали Осман, а со стороны Княжевца Ейюб-паша. Поэтому ночью с 25-го на 26-е июля он очистил Зайчар, отойдя на северо-запад к Брестовачкой Бане.

К северу от Зайчара, около Неготина, турок почти не было, и он остался в руках сербов, благодаря непроходимым болотам, образуемым реками Мирочем и Дунаем, но все население Краинского округа с уездными властями ушло вглубь страны.

Оставление Зайчара и Княжеваца, двух укрепленных пограничных позиций, призвало на генерала Черняева самое тяжелое впечатление. Вернувшись в Алексинац, он передал командование полковнику Косте Протичу, а сам уехал в Делиград, намереваясь вторично подать в отставку.

При всей трудности борьбы против Оттоманской империи, раскинувшей свои владения в Европе, Азии и Африке, при всей естественной в то время примитивности в подготовке войска, его вооружении и снаряжении, генерала Черняева особенно угнетало разделение сил и постоянное вмешательство главного командования в дела фронта.

Он придерживался мнения, что монарх или лично должен вести войну, как в древности Александр Македонский и Юлий Цезарь, как Петр Великий или Карл XII шведский, или, неся бремя внешней и внутренней политики, на поле брани предоставить свободу действий своему главнокомандующему. Приехав в Делиград, генерал Черняев сделал подробный доклад князю Милану о последних событиях на фронте. Князь одобрил все меры, предложенные генералом Черняевым, подчинил ему, кроме Моравского корпуса, корпус тимокский и облек его большими полномочиями.

Предоставив полную свободу действий генералу Черняеву на фронте, Князь Милан 28-го июля отбыл из Делиграда в Белград, заехав по дороге в свою ставку, в Парачин, где с тех пор остались только интендантское управление и артиллерийская инспекция. Между Князем правителем и его главнокомандующим установилось с этого времени дружное сотрудничество и постоянное письменное общение на французском языке.

Князь в своей столице следил за политический атмосферой Европы, внимание которой было приковано к Балканам, и сообщил генералу Черняеву о всех ее колебаниях, а этот последний со всем самоотвержением своей увлекающейся натуры отдавался на фронте обороне сербского народа. Так был разрешен во время войны 1876 года в Сербии вопрос о единстве командования, вопрос, выдвинутый современными военными специалистами на первое место.

Вернувшись в Алексинац, генерал Черняев обратился к войску со следующим бодрящим воззванием: «Его Светлость, Князь Сербский Милан Обренович изволил указом от 25-го сего июля назначить меня командующим над войском моравским и тимокским. В этом же указе его светлость дал мне право назначать командирами лиц, которые по заслугам и способностям покажут себя достойными. Воины моравско-тимокского войска! Борцы за независимость народную и веру православную! Больше месяца вы мужественно^[30] боретесь против неприятеля, превосходящего вас числом и оружием. На поле брани вы геройски умирали и мужественно переносили жестокие раны. Знайте, что на вас лежит не только оборона вашего отечества, ваших семей и вашего имущества, но вы теперь стали главными борцами христианских народов, терпящих тяжелые муки под мусульманским ярмом.

До сих пор вы не были побеждены, напротив, весь свет знает, что вы во всех сражениях держались храбро. Продолжайте и впредь так храбро сражаться. Исполняйте приказания ваших начальников строго и без рассуждений. За это Господь Бог вам дарует победу над неприятелем и укрепит нашего Князя, жизнь свою посвятившего на величие и счастье своего народа. Командующий моравско-тимокским войском генерал М. Черняев».

Облеченный ныне большими полномочиями, ввиду решительного вторжения турок в долину Моравы, генерал Черняев предпринял энергичные меры для укрепления на востоке Сербии второй оборонительной линии: Брестовачка Баня, Больевац, Луково, так как пограничная линия Зайчар, Княжевац, Грамада и Пандирало перешла в руки турок.

Еще в половине июля против левого фланга Алексинацких позиций, на Шуматовской возвышенности, генерал Черняев приказал построить укрепление и вооружить его артиллерией. Так же были укреплены Перджиловац и Житковац для связи с мостовым укреплением на Мораве у Алексинаца. Приказано было провести колесный путь к Делиграду от Лукова, укрепленного стратегического пункта, прикрывавшего шоссе, которое соединяло Тимокскую область с Поморавской.

Затем, приступив к составлению своего штаба, генерал Черняев назначил его начальником полковника В. В. Комарова^[31], русского офицера генерального штаба.

Все войска, составлявшие армии Моравскую и Тимокскую, к этому времени значительно расстроенные постоянной перетасовкой частей, генерал Черняев разделил на четыре корпуса. В Делиграде I-ый корпус был подчинен старому полковнику И. Джорджевичу, II-ой в Алексинаце полковнику К. Протичу, III-й в Лукове Л. Йовановичу и, наконец, IV-й корпус в Банье Дж. Хорватовичу.

Начальником позиции на Тешице был назначен майор Светозар Хаджич, а на Вуканье — С. Величкович.

К каждому корпусу был придан эскадрон кавалерии, а из лучших всадников и коней моравского войска был составлен кавалерийский полк, употреблявшийся исключительно при военных операциях.

Из повстанческих чет были сформированы добровольческие батальоны, из коих один стал именоваться батальоном княгини Натальи. Инструктором валашского батальона с командованием на румынском языке был назначен доброволец Попеско.

Войскам, стоявшим в Алексинаце и Делиграде, генерал Черняев приказал ежедневно производить ученье и упражняться в стрельбе и штыковой атаке с дружным криком «Ура!». Офицерам розданы были инструкции, в которых, меж ду прочим, предписывалась бережливость в расходовании патронов, потому что было сказано: «Пока патрон в ружье, жизнь солдата застрахована».

В начале августа главнокомандующий устроил торжественный смотр войскам в Делиграде, остался доволен достигнутыми успехами и выразил им в приказе свою благодарность.

Почти одновременно с этим, то есть, когда сербы, напрягая все усилия, готовились к отчаянной обороне своей родной земли, Порта обратилась к сербскому народу с пространным и сентиментально-фальшивым воззванием.

«Сербы, — гласило оно, — вы дети тех отцов и дедов, которые целых 500 лет жили под покровительством Высокой Порты в совершенном спокойствии и безопасности. Как вашим отцам и дедам Высок, а я Порта оказывала свою милость и правду, так она не прекращает и вас оделять благодеяниями и покровительством».

Затем населению предлагалось немедленно выдать все оружие и выразить покорность ближайшим турецким военным властям. «Если же, — так заканчивался манифест, — кто будет упорствовать в бунте и злодействах, то их постигнут строжайшие кары».

Когда Фазли и Ейюб-паша из Тимокской области стянули свои войска к Нишу, и Хорватович вернулся 8-го августа в оставленный турками Княжевац, страшная картина предстала перед сербами, красноречиво свидетельствовавшая о милостивом отношении Высокой Порты к своим христианским подданным.

От богатого, цветущего городка осталось сплошное пожарище, среди которого торчали дымовые трубы и рассыпавшиеся стены. С дьявольской силой и настойчивостью было попорчено и уничтожено все, что попадало врагу под руку. На улицах валялись разложившиеся трупы людей и животных, которыми были отравлены колодцы питьевой воды. Церковь подожжена, колокола разбиты, хоругви и иконы простреляны, разбросаны, иные опоганены.

Несколько человек было найдено со множеством гвоздей, вколоченных в тело, с других была снята кожа. Судя по остаткам формы, сербский офицер был привязан к дереву и сожжен живым.

На два километра вокруг города в спаленных садах и виноградниках и кукурузных полях стоял нестерпимый запах от разлагавшихся трупов, над которыми тучами летали мухи.

Приказав похоронить всех погибших, оставив в Княжевце отряд под начальством русского капитана Чорбы, Хорватович ушел сначала на Грамаду, заняв ее Крагуевацкой бригадой I-го разряда, а сам с главными своими частями расположился на резервной позиции, на Тресибабе.

Турецкое наступление в долину Моравы

Еще в конце июля приказано было пограничному населению в долине Моравы переселиться внутрь страны. 7-го августа на рассвете полковник В. В. Комаров, начальник штаба, и С. Груич, начальник артиллерии, по поручению главнокомандующего объехали сербские передовые позиции на этом фронте и старались ознакомиться с расположением войск неприятеля и его численностью. Их взорам вся пограничная полоса до Суповаца предстала в пламени и казалась морем бушующих огненных волн. Турки, как всегда, огнем и мечом стремились навести панику и давить на психику населения и войска до наступления военных действий.

Генерал Черняев, ожидая натиск неприятеля на алексинацкие позиции, придвинул к ним корпус, стоявший в Делиграде. Хотя турки под начальством только одного Али-Саиба паши, стоявшего у Мрамора, имели свыше 25 тысяч человек, они надвигались осмотрительно и осторожно. Однако 7-го августа на левом берегу Моравы начались бои, длившиеся 5 дней, сербская Марна, завершившаяся блестящей победой на Шуматоваце.

Первое сражение произошло по всей линии от Катуна до Иезера, и только ночь разняла боровшихся.

На следующий день, 8-го августа, рано утром турки продолжали свое наступление как на правом, так и на левом берегу Моравы.

Позиция, выдвинутая перед Тешицей, упорно, до поздней ночи, оборонялась майорами С. Хаджичем и И. Поповичем. Мост при ней через реку Турию трижды переходил из рук в руки, но, когда Катун был взят и сожжен турками, неприятель занял и Тешицу^[32].

Об этом сражении генерал Черняев послал князю Милану следующее донесение: «Доношу Вашей Светлости о предпринятом турками наступлении по всей линии от Суповаца до Иезера и о их нападении против нашего авангарда у Тешицы. Ночью на 7-е августа турки собрали у Мрамора около 25 тысяч человек и ошибочно придвинулись к нашей аванпостной линии Суповац, Змиина Глава, Голешница и в 6 часов ударили на наши аванпосты и прогнали их. Во время наступления они напали на наш авангард, состоявший из 8-ми батальонов под начальством майора Хаджича и майора И. Поповича, из 2-х батарей капитана Мостича и капитана Цветича. Наши сопротивлялись, и перед вечером турки отступили на бивак, на линию Суповац, Змиина Глава, Голешница. Вечером наши аванпосты заняли долину реки Турии. Турки сожгли все села вдоль границы, мимо которых они проходили. Небо было красно от горящих сел очень далеко. Страшное варварство. Турецкое наступление на Иезеро остановилось у занятой нашими солдатами позиции при Станце и Св. Стефане, на которую неприятель наступать не решился. По полученному мною донесению, турки сняли свой лагерь с Тресибабы».

Полковник Хорватович, стоявший со своим корпусом в Банье, донес генералу Черняеву, что из-под Княжеваца турки двинули сначала 20 таборов, а затем еще 16 таборов, то есть всего 36 тысяч человек. 9-го августа этот отряд под начальством Ейюба-паши прибыл к Алексинацу, расположился в долине Моравы на сербской территории и вошел в связь с корпусом Али-Саиба-паши. Тогда, чтобы оттянуть часть турецких сил от Алексинаца, генерал Черняев приказал полковнику Хорватовичу сделать диверсию к Княжевцу, во фланг Ейюба-паши.

10-го августа главный натиск турки повели на правый фланг Алексинацких позиций, на Марсоль. Его защищал полковник И. Джорджевич, командир белградской бригады. К полудню, когда борьба разгоралась, генерал Черняев, послав подкрепление, поспешил туда сам со своим штабом, но как только он прибыл в Житковац, Марсоль перешел в руки турок. Сражение продолжалось до ночи, когда храбрый майор И. Попович, стараясь изо всех сил, очистил Марсольскую высоту от неприятеля. Отличившаяся Белградская бригада, изнуренная трехдневным боем, во главе со своим командиром полковником Джорджевичем была отозвана главнокомандующим на отдых в Алексинац.

10-го августа сражение возобновилось вдоль всего фронта. Большая колонна, по диспозиции генерала Черняева, вышла из Алексинаца и, пройдя под прикрытием Глоговацкой высоты, должна была овладеть охранявшей ее турецкой позицией. В этот день неприятель стал усиленно напирать на полковника Караджича, командовавшего фронтом от Шуматовца до Глоговца, и на майора И. Петровича, стоявшего на Пруговце. Правый фланг под начальством полковника Раевского занимал высоты над Житковцем. Когда он отступил со своей позиции, турки с боем вторично заняли Марсоль, после чего, построив мост через Мораву, они стали сосредотачивать свои силы на правом берегу реки, готовя отсюда свой решительный удар на Алексинац.

С этой целью турки сосредоточили свои главные силы у Станаца. 11-го августа военные действия развернулись по всему фронту, по обоим берегам Моравы. Укрепление на Руевице было ключом позиции, куда вначале сражения прибыл генерал Черняев со своим штабом, так как всюду с начала войны он на передовых позициях руководил действиями и своим присутствием ободрял войска, подвергавшиеся наибольшим опасностям.

Около полудня турки пытались прорваться между Глоговацем и Пруговцем, но были отброшены сербской артиллерией. Тогда, убедившись, что так с фронта им не овладеть Алексинацем, они решили броситься на Шуматовац^[33], доминирующее укрепление на правом берегу сербского фланга.

Небольшим тамошним гарнизоном командовал инженерный капитан Живан С. Протич.

Объехав всю позицию, генерал Черняев вечером накануне сражения прибыл на Шуматовац. Деревья перед фронтом крепости он приказал повалить и сделать из них засеки. Виноградники вырубить, но не до самой земли, а на четверть метра от нее. Эта мера оказалась для осажденных прямо спасительной, потому что, когда турки бросили вперед свою кавалерию, она спотыкалась и падала среди подрубленных лоз.

На рассвете неприятель массами двинулся на Шуматовац, прикрываясь подходными окопами. Его наступление задерживала прекрасная сербская артиллерия, действуя с Руевицы и окрестных батарей. Огонь с той и другой стороны все разгорался. Не допуская и мысли об отступлении, главнокомандующий приказал завалить ворота. В пылу огня и оглушительного грохота он стал лично наводить одно из орудий. Стоявшему возле него несчастному Ж. Протичу турецким ядром сорвало голову, и он упал на генерала Черняева, облив его своей кровью.

Крепостца была уже почти совсем окружена, снаряды на исходе. Только сзади, по крутой тропинке сохранялась еще связь с тылом со стороны Глоговацкого потока. По этой тропинке солдаты с трудом в полах шинели проносили гранаты в шанац. К вечеру густые турецкие колонны стали уже подходить настолько близко, что бросились разрушать засеки, но вдруг дрогнули и остановились. Ночь прекратила сражение.

В тот же вечер генерал Черняев послал в Белград верховному главнокомандующему следующую депешу: «Шестой день идет сражение, все попадали от усталости. Неприятельские силы всюду превосходят наши. Завтра хочу наступать на высоты, занятые налево неприятелем. Сегодня сражение длилось с трех часов утра до 8 часов вечера. Много раненых и убитых».

Утром, когда рассвело, защитники Шуматоваца убедились, к своей величайшей радости, что ими была неожиданно одержана блестящая победа^[34]. Неприятеля нигде не было видно, он отступил к Катуну, обширное поле сражения имело ужасный вид и пестрело повсюду разбросанными красными фесками.

Вечером, подсчитав свои потери, генерал Черняев известил верховного главнокомандующего о решительной победе, представив отличившихся к наградам.

Полковники К. Протич и В. Комаров были произведены в генералы, а майоры И. Попович и С. Груич в подполковники. Награды получили и некоторые другие офицеры. Что же касается генерала Черняева, то князь Милан обратился к нему со следующим письмом^[35]: «Дорогой генерал, после блестящей победы, которую Вы одержали после шести дней лишений, изнурительных трудов и борьбы, 12-го сего месяца перед Алексинацем, исполняю свой долг, выражая вам самые сердечные поздравления и чувства глубочайшей признательности. Я прошу Вас также принять как слабое выражение моей благодарности, которой преисполнена вся сербская армия к своему славному военачальнику, прилагаемый при сем орден Такова на шею. Искренно вам признательный и любящий Белград, 13 августа 1876 г. М. М. Обренович».

На следующий день, как только Хорватович исполнил данную ему задачу, двинувшись со своим корпусом от Баньи к Княжевацу, обошел правый турецкий фланг и вошел в соприкосновение с левым флангом Алексинацкой оборонительной позиции, генерал Черняев решил напасть на турок и с фронта, и с правого фланга.

Переночевав 12-го на Шуматоваце, главнокомандующий со своим штабом был уже утром на Пруговаце. Отсюда главная колонна под начальством И. Петровича наступала на центральную позицию неприятеля, расположенную перед Станцами.

В этом деле впервые участвовало много только что прибывших русских офицеров и унтер-офицеров^[36], принятых в качестве добровольцев на службу и распределенных по разным частям.

Метким артиллерийским огнем, наступавшие турки были отброшены обратно к своим позициям.

На правом фланге сербская пехота при поддержке артиллерии овладела неприятельским укреплением на Глоговацкой высоте.

Попытка его отрезать Хорватовича от Алексинацких частей тоже не удалась, благодаря тому, что отряд Малиновского отстоял свою позицию на Св. Стефане, тоже отбив турок.

14-го августа военные действия по всей линии продолжались. 15-е августа прошло тихо. 16-го с Крупца спустились большие неприятельские колонны к Катуну и под прикрытием леса ожесточенно напали на сербские части, стоявшие у Станаца.

Здесь схватка продолжалась до ночи, когда неприятель был отброшен с большим уроном.

«Сегодня^[37], в полдень, — так телеграфировал генерал Черняев верховному главнокомандующему, — сражение началось по всей линии, которое в лесу продолжалось до 5 часов вечера. Турки от Добруеваца около 5000 черкесов и башибузуков ударили на наш левый фланг. В бою с нашей стороны участвовала шабацкая бригада, и теперь прибыла вальевская бригада с 2 батальонами позиционного войска под командой майора И. Марковича и капитана Воеводича. Турки некоторое время шли в атаку, но после вальевцы их отбили. Неприятель оставил на поле сражения много убитых и оружия. У нас раненых 175 человек, сколько убитых, еще неизвестно.

Позицию от Добруеваца до Катуна турки укрепили и обороняют. Моя главная квартира еще на Преровце. С других сторон театра военных действий известия успокоительные. Движение от Делиграда до Лукова закончено. Ежедневно много потерь среди русских офицеров. Список посылаю».

Войскам после такого страшного шестидневного усилия и борьбы была объявлена победа и дан трехдневный отдых. Главнокомандующему, нервы которого были натянуты до крайности, отдых был также необходим, как и его войску.

К счастью, видимо, турки отступали. Еще 15-го августа они стали наводить под прикрытием Глоговацкой высоты два моста через Мораву и, чтобы замаскировать свои действия, пустили толпы черкесов и башибузуков жечь окрестные села. Кавалерия их переправилась вплавь, остальные войска воспользовались мостами.

Генерал Комаров, посланный на рекогносцировку на левый берег Моравы, донес главнокомандующему, что неприятель не только оставил правый берег ее, но, по-видимому, отступил к Нишу и с фронта не рискнет пойти на Алексинацкие позиции.

Если за этот период войны значительны были сербские потери^[38], то, по донесениям английского военного агента Кембеля, турки при Шуматоваце только оставили на поле сражение 400 раненых и 1500 убитых. Однако победить в единоборстве могущественного врага окончательно надежды не было, поэтому удачу при Алексинаце генерал Черняев счел моментом, благоприятным для начала переговоров о перемирии, и телеграфировал премьеру Ристичу о желательности поднять этот вопрос.

Но Князь Милан был другого мнения. В письме своем к генералу Черняеву от 18-го августа, из коего мы приводим следующие выдержки, он пишет:

«Настоящее министерство, на котором лежит известная ответственность за то, что оно было у власти во время объявления войны, заинтересовано в том, чтобы не добиваться мира во что бы то ни стало. Следовательно, если мы хотим продолжить борьбу, что, по моему мнению, совершенно необходимо если не для Сербии, то ради святости славянской идеи, настоящее министерство единственно проникнуто огнем, который сможет преобладать над миролюбивыми течениями общественного мнения. Я прошу вас настоятельно, дорогой генерал, разъяснить мне положение дела.

Нужно ли или нет, по вашему мнению, стремиться к заключению мира. Со скорбью вижу все уменьшающееся число русских офицеров после каждого сражения. Выразите им все мое преклонение и признательность за их мужество и самоотвержение.

Очень бы мне хотелось снова приехать к вам. Соблаговолите совершенно искренно высказать об этом Ваше мнение, полезно ли будет и хорошо ли мне приехать и куда именно?»

Сражение при Андроваце

19-го августа в день передышки после шестидневного боя у Алексинаца, выяснилось, что далеко не все турецкие отряды отступили к Нишу. Керим-паша, отбитый от Алексинаца, решил свои действия перенести с правого берега Моравы на левый, прорвать правый сербский фланг и ворваться в долину Моравы, обойдя Алексинац. С этой целью Ейюб и Али-Саиб-паша при 120 орудиях, во главе тридцати тысяч регулярного войска, не считая черкесов и башибузуков, заняли деревни Голешницу, Ветрень и Гребац против правого сербского фланга, которым командовал полковник И. Попович.

Утром генерал Черняев со своим штабом из Алексинаца прибыл на позицию у Перджиловца, чтобы лично руководить сражением.

20-го августа, в 8 часов утра, был открыт оружейный и артиллерийский огонь по всей линии от Перджиловаца до Андроваца. Пользуясь прикрытием леса и своих доминирующих позиций, сербы держались стойко. Артиллерия их стреляла очень метко, но у турок было втрое больше орудий. Видя превосходство сил неприятеля, И. Попович спешно послал ординарца просить у генерала Черняева подкрепления и одного из старших офицеров, так как фронт его был очень растянут. Из штаба ему тотчас же было послан полковник Раевский, принявший командование над правым крылом фронта. Построив свою рудничную бригаду в боевой порядок на поле, прилегавшем к селу Горний Андровац, он приказал трубачам и литаврщикам играть атаку и был убит ядром, попавшим ему в голову в то время, как он отмечал в своей записной книжке расположение частей.

После полудня большая турецкая колонна стала обходить правый сербский фланг, который, продержавшись некоторое время, стал отступать, потянув за собою и центр. Вечерняя тьма положила конец сражению. Правый фланг отошел сначала на Андровац, затем на Пернан. Остальные же части, пользуясь прикрытием ночи, прошли незаметно мимо турок на Алексинацкую позицию, защищавшую мост через Мораву.

Желая удержать за собой андровацкую высоту, генерал Черняев в ту же ночь приказал майору Бринчу снова занять ее, а полковнику И. Поповичу поспешить ему на помощь. Исполнительный Попович застал Бринча на пути в Житковац спящим, потому что, по его мнению, на Андроваце с одной бригадой нельзя было удержаться.

Так закончилось сражение при Горнем Андровце. Кроме убитого Раевского, в тот же день погиб И. Янкович, командир княжевацкой бригады, и два русских офицера: капитан Николай Афанасьевич Скокарев и поручик Сергей Николаевич Степанов.

Сражение у Бобовишты

После неудачи у Андровца и отступления правого фланга генерал Черняев стал опасаться за позиционную артиллерию, находившуюся в Алексинаце, и приказал перевести ее в Делиград. За нею последовало много жителей этого города и окрестных деревень. На хвост отступавшего огромного обоза, где были старики, женщины и дети, налетели черкесы, многих убили, других ранили и также внезапно исчезли, как появились.

Штаб главнокомандующего 21-го августа также был перемещен из Алексинаца в Делиград, в здание и ныне существующей школы, стоящей на большой дороге.

Предполагая, что судьба войны решится между Алексинацем и Крушевцем, и ожидая сильного натиска турок на Моравский фронт, генерал Черняев предпринял все доступные меры для его защиты. Для этого, чтобы отвлечь внимание турок, он приказал полковнику Л. Йовановичу сделать диверсию у Зайчара^[39], а верховного главнокомандующего просил с той же целью послать Дринскую дивизию в Боснию и демонстрировать на Дрине и Яворе. Однако князь Милан ограничился посылкой с этих двух фронтов в Делиград нескольких батальонов. Таким образом, генералу Черняеву приходилось рассчитывать только на непосредственно подчиненные ему силы.

Около Джуниса по его распоряжению был построен второй мост. На Моравии обсервационный отряд под начальством полковника Медведовского был усилен до величины дивизии. У Бобовишты и вдоль Моравыприказано было жечь огни и вступать в схватки, чтобы скрыть от неприятеля свои передвижения и цели. Позиция у Бобовишты была укреплена и усилена тремя батареями, которые были спущены к самой реке, вкопаны и блиндированы.

Что же касается турок, то они в это время спешили провести из Ниша через горный хребет Ястребац множество снаряжений и скапливались у Перджиловцы. Растягиваясь на север вниз по Моравии, турки намеревались прорвать оба параллельных к этой реке сербских фронта, то есть Алексинац-Делиград на правом ее берегу и Шильеговац-Джунис, закрывавших путь на Крушевац, центр княжества.

23-го наступление их от Андроваца на полковника Караджича, стоявшего у Любеша, было отбито сербской артиллерией. 24-го они также были отброшены от Гредетина, хотя получили сильное подкрепление в 14 таборов, то есть около 14 тысячи человек. Попытка их перевести войска через мост, построенный ими у Терняна, тоже окончилась неудачей.

С 21-го по 26-е августа неприятельские гранаты жестоко взрыли всю местность перед сербскими батареями от Кревета до Каоника и от Терняна до Кормана.

Здесь сербских братьев впервые геройски поддержал черногорский воевода Машо Врбица со своим легионом (300 человек) и два батальона болгарских добровольцев под начальством капитана Р. Николова.

29-го сербская артиллерия снова отбросила турок, пытавшихся перейти Мораву у Бобовишта.

30-го ночью генерал Черняев со своим штабом прибыл на эту позицию, чтобы по своему обыкновению лично руководить сражением.

Канонада стала с утра греметь по всей линии от мостового укрепления у Алексинаца и до самого Великого Шильеговаца, но сильнейший огонь был направлен на Бобовиште. С турецкой стороны в этом деле участвовало три бригады при 4-х батареях.

Вечером генерал Черняев послал верховному главнокомандующему в Белград следующее донесение: «Сегодня с 7 часов утра до 7 часов вечера по линии Андровац, Джунис-Шильеговац турки намеревались перейти на правый берег Моравы. Они успели перебросить только одну часть, которая на скорую руку укрепилась на нашей стороне. Наш отряд, состоявший из трех шабацких, двух позиционных батальонов и роты черногорцев, сильно поддержанные артиллерией, отбросили турок обратно через Мораву. В это самое время Хорватович, двинувшись от Шильеговаца, обошел левую сторону неприятеля. Наши потери не велики. Части остались на своих позициях и, вероятно, сражение завтра продолжится».

Однако турки возобновить сражение не решились, и следующие дни прошли в незначительных схватках, особенно у водопоя на Мораве.

3-го сентября турки перевезли из Ниша осадные орудия на свою центральную позицию у Перджиловцы и оттуда выпустили на Алексинац 12 гранат, не причинивших городу особого вреда.

С 4-го по 12-е сентября настало прекращение военных действий.

Провозглашение Сербии королевством

После победы на Шуматовце генерал Черняев, как мы видели, послал телеграмму премьеру Ристичу о необходимости добиться перемирия. С самого начала этого неравного единоборства Сербского княжества с могущественной Оттоманской империей генерала Черняева поддерживала надежда на заступничество русского Царя.

Со дня объявления войны 18-го июня по 4-ое сентября сербским главнокомандующим благополучно был пройден тернистый и рискованный путь.

Однако к этому времени он стал замечать, что первоначальный подъем, одушевлявший страну, начал падать, слабел дух сопротивления.

Князь Милан, хотевший продолжения войны, стал было поддаваться влиянию окружающих, тогда как сторонники мира, к которым примкнула и княгиня Наталия, все громче поднимали свой голос.

Тогда, чтобы вдохнуть в войска новый подъем духа, чтобы показать сербскому народу цель войны, ради которой стоит приносить жертвы и напрячь последние усилия, генерал Черняев 4-го сентября в своей ставке в Делиграде провозгласил Сербию королевством, то есть ее независимость и свободу от векового турецкого угнетения.

Небольшой домик сельской школы и две кафаны, что, собственно, составляло Делиград, уже не могли в то время вместить штаба главнокомандующего, и потому эти три постройки были окружены многочисленными бараками и землянками. Среди них красовалась присланная М. Г. Черняеву из Москвы его почитателями большая палатка походной церкви. Ее сопровождал священник отец Алексий и семеро опытных певчих в живописных кафтанах, обшитых позументами^[40].

Провозглашение было обставлено по возможности торжественно. Вокруг лагеря, украшенного национальными флагами, по окрестным зеленым холмам были выстроены войска. В походной церкви протоирей Иов, впоследствии Владыка Иероним, в сослужении отца Алексия отслужил молебен, после чего от имени войска Сербия была объявлена Королевством. Прекрасное солнечное сентябрьское утро и военная музыка содействовали торжеству.

Генерал Черняев послал доктора Владана Джорджевича в Белград объявить о событии Князю Милану.

С. Д. Груич был назначен сообщить о провозглашении по всей подчиненной ему артиллерии и лично уведомить об этом полковника Хорватовича, стоявшего со своими частями в Шильеговаце.

Великая радость и ликование разлилось по войскам при вести, что наконец-то занялась заря сербской свободы, что встает эта долгожданная свобода, будто бы по благословению великого северного брата.

Однако в Белграде князь Милан и его правительство испугались смелой инициативы генерала Черняева, надеявшегося провозглашением ускорить объявление войны Турции со стороны России.

В письме^[41] от 6-го сентября князь Милан говорит М. Г. Черняеву: «Дорогой генерал, я поручаю своему военному министру полковнику Николичу изложить Вам те причины, которые препятствуют мне признать провозглашение Сербии королевством, сделанное войском, причем считаю желательным, чтобы вы с ним нашли способ уладить это дело, не задев чувства армии и великих держав, принужденных признать новое положение Сербии, не исключая при этом и русское правительство, которое решительно этому не сочувствует».

Сообщая генералу Черняеву, что в связи с провозглашением Австрия двинула на сербскую границу значительные силы, 22-го сентября князь Милан пишет ему в Делиград следующее: «Вот крайняя уступка, которую могу вам сделать относительно провозглашения Сербии королевством: самый факт игнорировать, не объявлять приказа по армии, а в Делиграде оставить все по этому вопросу без изменения, но за то прошу Вашего честного слова воина не углублять это дело, не распространять его по другим армиям и по княжеству, ибо этому я формально воспрепятствую. Я по-прежнему придерживаюсь того мнения, что при настоящем неопределенном положении, в котором мы находимся, было бы крайне нежелательно восстановить этим провозглашением против себя всю Европу и только из уважения к Вам я решаюсь оставить дело в неопределенном положении».

Свои смелые, до безумия, казалось бы, смелые решения как в прошлой своей деятельности, так и в настоящем случае, генерал Черняев предпринимал на основании здравого смысла и по зрелому обсуждению, поэтому препоной, поставленной ему князем Миланом, он был крайне недоволен.

«Хочу объяснить Вам причины, вынудившие меня на провозглашение Сербии Королевством, — писал генерал Черняев И. С. Аксакову в Москву 2-го октября 1876 г. — Турция нахально требовала status quo antе для Сербии и Черногории и великодушно давала автономию другим славянам, то есть, другими словами, хотела, чтобы все без малейшего изменения оставалось по-старому. В Белграде под влиянием консулов^[42], в том числе и русского^[43], составилось мнение, что войну продолжать дальше нельзя. Министры тяготились тем, что власть перешла, как всегда в военное время, из их рук в руки главнокомандующего, и присоединились к общему хору. Это общее давление на князя Милана заставило и его колебаться.

Армия не видела перед собой дела для продолжения борьбы. Война была объявлена с целью освобождения братьев — братья не шевелились. Надо было указать такую цель, которая льстила всем без исключения, объединила бы все партии и заставила бы всех желать продолжения борьбы. В Белграде не сразу поняли значение этого провозглашения, испугались и приняли полицейские меры, чтобы не дать распространяться движению на Ибаре и Дрине. Мои депеши, извещавшие об этом подведомственные мне войска, были задержаны. При этом я должен сказать, что в Сербии не существует армии, а есть вооруженный народ. Все мужское население страны находится под знаменами или при войсках в качестве обозных, санитаров и пр.

Поэтому-то это провозглашение не есть военное провозглашение, а народное, так как 4/5 этого мужского населения находится в моей армии и только 1/5 в Дринской и Ибарской. Но несмотря на полицейские меры, движение в пользу королевства распространяется, и даже в Белграде было несколько манифестаций, а народная скупщина прислала мне благодарственный адрес, хотя и в весьма туманных выражениях».

Разногласие о продолжении войны существовало не только среди сербских министров и интеллигенции, но и в самой княжеской семье. Приблизительно в это время, прибыв с фронта в Белград, генерал Черняев был приглашен на большой обед во дворце.

Княгиня Наталия, молодая красавица, но не политик, стала говорить о необходимости прекратить военные действия. Когда же ее супруг резко оборвал ее, она ударилась в слезы и вышла из-за стола.

Только через пять лет, а именно 18-го октября 1881 г., Россия и другие великие державы признали Сербию королевством по почину Императора Александра III-го, искреннего славянофила, только что вступившего на престол.

Глава седьмая: Подготовка к дальнейшей борьбе. Из письма князя Милана об интендантстве и снарядах. Ответ генерала Зиновьева М. Г. Черняеву об артиллерии и ружьях из России. Русские добровольцы. Корреспонденции и отзывы о М. Г. Черняеве.

Десятидневное прекращение военных действий вызвало заботу о том, как подготовиться к дальнейшей борьбе.

На жалобу генерала Черняева на интендантство и недостаток снарядов Князь Милан писал^[44] ему успокоительно:

«Я знаю, что в интендантстве много беспорядка, но все от меня зависящее будет сделано для улучшения этого вопроса. Что же касается артиллерийских снарядов, то здесь нет недостатка в доброй воле. Я приказал, чтобы все, что фабрикуется в Крагуеваце, было бы немедленно вами посылаемо, но при всем желании в день возможно выработать не более 350 снарядов.

Я надеюсь, что недели через две, три можно будет вырабатывать до 3000 штук в день. Однако в настоящее время ощущается недостаток в машинах и опытных мастерах. Вследствие же затруднений, чинимых нами в Австрии и Румынии, очень трудно перевезти эти предметы через границу, хотя они уже давно заказаны и даже заплачены».

Таким образом, трагедия нависавших на горизонте туч, наступления турок, обильно снабжавшихся оружием из Англии и Австрии и накоплявших все большие и большие силы, усугублялась для Сербии недостатком оружия и снарядов.

В тисках этой нужды надежды генерала Черняева обратились к России. Он послал туда спешно курьером русского добровольца графа Келлера с письмом к генералу Зиновьеву, состоявшему при Наследнике Цесаревиче, будущем Императоре Александре III, который очень благоволил к генералу Черняеву и его деятельности в Сербии.

«Порученное Вами письмо на мое имя графу Келлеру я получил, — писал генерал Зиновьев 13-го сентября 1876 г. М. Г. Черняеву, — и по Вашему желанию имел честь передать Его Высочеству. Как Вы можете себе представить, содержание письма Вашего в высшей степени заинтересовало Великого Князя. Но, несмотря на все его желания, некоторых вещей, о которых Вы мне пишете, Его Высочество не в состоянии исполнить, именно о доставке ружей и артиллерии, то есть по крайней мере в настоящую минуту, так как Государь Император находится теперь в Крыму. Перепискою же это довольно затруднительно исполнить, а сами в Крым мы поедем не ранее трех недель.

Насчет отправления кадров в Болгарию и вооружения этой страны Его Высочество вполне разделяет Ваше мнение и ни в каком случае не думал содействовать этому предприятию. Впрочем, считаю долгом объяснить Вам, что и генерал Фадеев, очень горячо было взявшийся за исполнение этого дела, теперь значительно изменил свой план, предполагая послать эти кадры в Болгарию только в случае объявления Россией войны Турции и вступления русских войск в ее пределы.

Что же касается Вашего поручения через капитана Лаврентьева^[45] узнать через меня у Его Высочества, будет ли Вам по окончании СербскоТурецкой войны разрешен въезд в Россию, то Его Высочество ответил, что положительного ответа он в настоящее время дать не может, но ни мало не сомневается, что Вам никакого препятствия делать не будут, на что Его Высочество употребит все свое влияние и, когда вы вернетесь, с удовольствием Вас примет».

В сербской армии, наспех сформированной накануне войны, был крайний недостаток в офицерах.

При Великом Изворе, когда геройски погибли бригадиры Яромир Шандор и Н. Петрович, возглавить их части было некому. Поэтому с июля по август все возраставшее количество русских добровольцев было большим облегчением тяжелой задачи генерала Черняева.

Русское правительство, все еще надеявшееся избежать войны, офицерам, ехавшим в Сербию к генералу Черняеву, отказывало в одиннадцатимесячном отпуске с сохранением содержания, как это было принято в русских войсках, и выдавало заграничные паспорта только под условием полной отставки.

Министерство внутренних дел запретило земствам уделять какие бы то ни было суммы денег в пользу славян. Однако подъем горячего и жертвенного к ним сочувствия и соболезнования широкой волной расходился по России.

В Петербурге, Москве и других городах на перронах вокзалов собиралась всегда восторженная, взволнованная толпа, провожавшая отъезжавших борцов за славянскую свободу с горячими пожеланиями, пением молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя», национальным гимном и несмолкаемыми криками «Ура!»

Отправлялись они в одиночку и группами. Этих самоотверженных идеалистов под знамена генерала Черняева к началу августа собралось всего 646 офицеров и до 1800 казаков и солдат, уже отпущенных домой на свободу и отдых.

Среди гвардейцев были люди богатые или с некоторым достатком, армейские же офицеры при отъезде лишались единственного источника существования, своего жалования.

После двух месяцев войны скромная казна сербского княжества настолько истощилось, что военный министр, полковник Тихомир Николич, сообщил в августе генералу Черняеву о невозможности оплачивать русских офицеров. Положение главнокомандующего становилось безысходно трагическим! Но тут, к счастью, через Московский славянский комитет генерал Черняев получил от двух Петербургских банков по 100 тысяч рублей и около 30 тысяч рублей частных пожертвований^[46].

Тотчас назначил он по 1 червонцу в месяц каждому рядовому русскому воину, по 7 червонцев младшим офицерам и по 15 старшим, что при тогдашней дешевизне в Сербии скромно их обеспечивало.

Часто пребывая в своей ставке в Делиграде, состоявшем всего-навсего из трех построек, реквизированных под военные нужды, главнокомандующий оказывал всем офицерам, приезжавшим с фронта, самое широкое гостеприимство. Таким образом, в школе, где он помещался, за его стол постоянно садилось более ста человек, считая штабных, причт, медицинский персонал и приезжих.

Русский повар, привезенный из Москвы офицером Измайловым, при первой канонаде отказался от своей должности и уехал в Белград. Готовить стали два серба простые национальные кушанья. На стол подавалось местное пиво и вино, часто подносимое главнокомандующему местными жителями.

О русских добровольцах, сражавшихся за свободу сербского народа, у генерала Черняева сохранились наилучшие воспоминания. Вот как он отзывался о них впоследствии в письме из Парижа к И. С. Аксакову: «Сколько ни ругали меня некоторые из добровольцев, но я не могу нахвалиться ими. Это мой идеал как войска. Отношения прямые, ровные, не напыщенные, искренние.

Дрались, как львы. Ни одного случая неповиновения или неудовольствия относительно меня во все время до выезда моего из Белграда не было. Приказания исполнялись беспрекословно, с самоотвержением.

Если бы мне пришлось еще когда-нибудь командовать, то я хотел бы добровольцев, добровольцев и добровольцев. Они были в Сербии той Кортесовской дружиной, с которой я взял стотысячный Ташкент.

В короткое время войны успели из среды их выказаться замечательные боевые люди: Меженинов, Андреев, Депрерадович, Небольсин, по стойкости, по исполнительности — Малиновский, как начальник штаба — Былинский, по предприимчивости — Хлудов, Хорват, Кузьминский и другие.

Сколько бы времени ни прошло, я встречусь с каждым из добровольцев с искренним удовольствием. Если были отдельные не оправдываемые случаи, то все они произошли уже по прекращении военных действий, окончившихся неудачей. Но и эти случаи составляли редкое исключение».

Одновременно с наибольшим наплывом русских добровольцев прибывали в Сербию и русские врачи и сестры милосердия. Княгиня Шаховская, основательница общины «Утоли мои печали» в Москве, во главе своего санитарного отряда самоотверженно работала на фронте.

Страстное участие, проявляемое в России к тому, что совершалось в Сербии, удовлетворялось сообщениями талантливых корреспондентов с места военных действий, душою которых был М. Г. Черняев.

Вот как Дмитрий Гирс, сотрудник «Санкт-Петербургских ведомостей» его характеризует: «Черняев говорит мало, но в его лице есть всегда настолько разумной серьезности, что она вас подкупает, что вы готовы верить, что у этого человекам есть что-то там, в глубине дум, вы готовы уверовать, что если этот человек через все невзгоды, замедления, препятствия и трудности ломит и ломит вперед, не пасуя перед обстоятельствами и не теряя бодрости, то, значит, он знает, что делает и, в конце концов, возьмет свое, придет к цели».

Князь В. П. Мещерский^[47], редактор «Гражданина», так передает свои впечатления от поездки в Делиград:

«В маленьком домике, где жил Черняев и где он любезно предложил мне гостеприимство, я сразу вошел в шекспировскую драму. Достаточно было несколько минут общения с этим человеком, чтобы убедиться, что Черняев был создан легендарным народным героем: его светлая и честная вера в свое призвание этой исторической минуты, его детская искренность и правдивость, его высоконравственная честность, его горячие и пылкие чувства, его безграничное самозабвение и, наконец, из всех его духовных пор выступавшая боевая храбрость — все это вместе взятое очаровывало вас, притягивало вас к нему, держало вас во власти его обаяния и наполняло вас к нему любовью, уважением и упованием...

Но потому-то, что так сильны были эти впечатления от Черняева, вы сразу за него начинали страдать, и как сильны были ваши страдания... Страдания эти были слабыми откликами его страданий, а его страдания были страшно тяжелы: сердце его билось в унисон с той частью экзальтированной России, которая посылала ему и свою веру, и свои благословения, и надежды на него, и своих сынов, и свои деньги. Но здесь действительность была разочаровывающей, делавшей из Черняева богатыря с горевшим сердцем и живою мощью — обреченного на бедствие. Возле него не было ни одной выдающейся личности. Я застал Черняева в нервном настроении от вопроса, не дававшего ему покоя ни днем, ни ночью: почему турки не атакуют его. Они были в двух верстах и в сто раз сильнее его. У Черняева не было ни настоящих войск, ни артиллерии, и туркам было легко разнести сербскую армию в прах и очистить себе свободный путь к Белграду.

При мне к Черняеву прибыл отряд русских добровольцев в 200 человек, по большей части отставных солдат. Он вышел к ним, ласково поговорил и затем сказал, что надеется их видеть молодцами за святое дело. Они крикнули «Ура!» и разошлись».

Достоевский в «Дневнике писателя» за 1876 г. много страниц посвятил Славянской идее, значению Черняева и добровольцам:

«Славянская идея, — писал он, — в высшем смысле ее перестала быть славянофильскою, а перешла вдруг, вследствие напора обстоятельств, в самое сердце русского общества, высказалась отчетливо в общем сознании, а в живом чувстве совпала с движением народным. Но что такое эта „Славянская идея в высшем смысле ее“? Всем стало ясно, что это такое: это, преж де всего, то есть прежде всяких толкований исторических, политических и прочих — есть жертва, потребность жертвы за братьев даже собою и чувство добровольного сильнейшему из славянских племен заступиться за слабого, с тем, чтоб, уравняв его с собою в свободе и политической независимости, тем самым основать впредь великое всеславянское единение во имя Христовой истины, то есть на пользу и службу всему человечеству, на защиту всех слабых и угнетенных в мире.

И это вовсе не теория, напротив, в самом теперешнем движении русском, братском и бескорыстном, до сознательной готовности пожертвовать даже самыми важнейшими интересами своими, даже хотя бы миром с Европой — это обозначилось уже как факт».

«Русские офицеры едут в Сербию, — пишет далее Достоевский, — и слагают там свои головы. Движение русских офицеров в армии Черняева все время возрастало и продолжает возрастать прогрессивно.

Могут сказать: „Это люди, которым дома нечего было делать, карьеристы и авантюристы“. Но кроме того, что (по многим и точным данным) эти „авантюристы“ не получили никаких денежных выгод, а в большинстве даже едва доехали, кроме того, некоторые из них, еще бывшие на службе, несомненно должны были проиграть по службе своим, хотя бы временным, выходом в отставку.

Но — кто бы они ни были, что мы, однако, читаем и слышим о них? Они умирают в сражениях десятками и выполняют свое дело геройски. На них твердо начинает опираться юная армия восставших славян, созданная Черняевым. Они славят русское имя в Европе и кровью своею единят нас с братьями. Это геройски пролитая ими кровь не забудется и зачтется!»

«Обозначилась и еще одна русская личность, — пишет далее Достоевский, — обозначилось строго, спокойно и даже величаво — это генерал Черняев. Военные действия его шли доселе с переменным счастьем, но

в целом — до сих пор пока еще с очевидным перевесом в его сторону. Он создал в Сербии армию, он выказал строгий, твердый, неуклонный характер.

Кроме того, отправляясь в Сербию, он рисковал всей своей военной славой, приобретенной в России, а стало быть, и своим будущим.

В Сербии, как обозначилось еще недавно, он принял начальство лишь над одним отрядом и лишь недавно был утвержден в звании главнокомандующего.

Армия, с которой он выступил, состояла из милиции, из новобранцев, никогда не видавших ружья, из мирных граждан — прямо от сохи. Создав армию, обучив ее, устроив и направив по возможности, генерал Черняев стал оперировать тверже, смелее.

Ему удалось одержать весьма значительную победу. В последнее время он должен был отступить перед напором втрое сильнейшего неприятеля. Но он отступил, сохранив армию, неразбитый, вовремя, и занял крепкую позицию, которую не осмелились атаковать „победители“.

Если судить по-настоящему, генерал Черняев едва только начинает свои действия. Армия его, впрочем, не может уже ждать ниоткуда поддержки, тогда как неприятельская может еще чрезвычайно возрасти в силах.

К тому же политические соображения сербского правительства могут сильно помешать ему довести дело до конца. Тем не менее лицо это уже обозначилось твердо и ясно: военный талант его бесспорен, а характером своим и высоким порывом души он, без сомнения, стоит на высоте русских стремлений и цели. Замечательно, что с отъезда своего в Сербию он в России приобрел чрезвычайную популярность, его имя стало народным. Россия понимает, что он начал и повел дело, совпадающее с самыми лучшими и сердечными ее желаниями — и поступком своим заявил ее желания Европе. Что бы ни вышло потом, он может уже гордиться своим делом, а Россия не забудет его и будет любить его».

«Одно уже то, что в славянском деле Черняев стал во главе всего движения — было уже гениальным прозрением, — пишет далее Достоевский. — Славянское дело, во что бы то ни стало, должно было наконец начаться, то есть перейти в свой деятельный фазис, а без Черняева оно не получило бы такого развития». На этом заканчиваем наши многочисленные выписки из «Дневника писателя».

А вот что пишет 7-го сентября 1876 г. И. С. Аксаков, редактор славянофильской газеты и Председатель Славянского комитета в Москве, столь много и плодотворно потрудившегося для славянского дела: «Любезнейший и дорогой Михаил Григорьевич, не писал Вам до сих пор потому, что было буквально некогда, да и Вам было не до чтения. Вы и представить себе не можете, сколько работы у меня или у Славянского комитета — что значит стоять лицом к лицу со всенародным движением.

Приходится объясняться ежедневно с сотнею лиц и получать ежедневно больше сотни писем, на которые нельзя не отвечать, чтобы не оскорбить сердечного чувства пишущих. Впрочем, отголоски должны же доходить до Вас, посылаемые Вам адреса служат также тому свидетельством, а исполнение Ваших желаний, Ваших требований — какое же доказательство лучше этого.

Совершилось и совершается дело небывалое. Войну поддерживает, помимо Правительства, сам русский народ (буквально народ, который только и спрашивает: зачем Царь нас не посылает), и Славянский московский комитет, который и казначейство, и интендантство и комиссариат Вам.

Я начал вербовку без всякого дозволения, и, наконец, общество просто завоевало себе это право — так что я вынужден был открыть особое вербовочное присутствие.

Не забывайте, что Вы теперь самое народное имя в России, что на всем ее пространстве поются молебны с многолетием Христолюбивому и братолюбивому вождю славянского воинства, рабу Божию Михаилу. Не забывайте, что Вы стоите перед лицом Русского Народа, Русского общественного мнения, что столько любви приносится Вам в дар!

Не мешало бы Вам, в случае успеха особенно, почтить Комитет известительной телеграммой. Я почти все Ваши телеграммы печатаю, вчера напечатал о сапогах и полушубках, а сегодня уже несколько тысяч нанесли, собственно, на этот предмет, кроме жертв самыми предметами. Меня осаждают запросами и даже телеграммами: неужели нет известий от Черняева, не все же он к Вам с требованиями обращается. Чай и другое Вам сообщает.

Значение и сила Славянского комитета связаны с Вашим значением и силой, ибо обществу нужен орган посредствующий, и этот посредствующий орган — Славянский комитет».

Театр военных действий привлек в Сербию самые выдающиеся силы русской журналистики. А. С. Суворин, редактор наиболее распространенной в России газеты «Новое время», прославился тогда своими «Маленькими письмами». Вспоминаю его рассказ о том, как русские офицеры, ехавшие в штатском платье и не успевшие запастись оружием в пути, принуждены были покупать шашки в игрушечных магазинах в Белграде, так как все оружие Сербии было на фронте.

Талантливые сотрудники Суворина В. П. Буренин, А. Н. Маслов и Россолимо также посетили М. Г. Черняева и места военных действий.

Известный писатель В. И. Немирович-Данченко, раненный под Джунисом, свои наблюдения завершил несколькими романами из этой достопамятной эпохи общеславянской истории.

Корреспонденты Гольдшмит и Ярошенко в самом начале войны поплатились жизнью.

Газеты со всеми этими сообщениями жадно расхватывались русскими патриотами-славянофилами, из коих тысячи и сотни горячих сердец лично выражали М. Г. Черняеву свои чувства в адресах, письмах, стихотворениях.

Главнокомандующему сербского воинства из Москвы была послана походная церковь, которую сопровождали священник и семеро певчих. Первопрестольная же благословила М. Г. Черняева великолепным шитым золотом стягом, подобием того, коим св. Сергий благословил Дмитрия Донского на борьбу с татарами, и иконой с символическим изображением на ней посреди Архангела Михаила, св. Покровителя генерала Черняева, а по сторонам св. Савву и св. Сергия. Героический оплот Православия, Троице-Сергиева Лавра, прислала серебряную хоругвь с изображением своего св. Основателя.

Семейные реликвии, ладанки, молитвы от вражьих пуль и иконы ценные и скромные, большие и малые, присылались ему со всех концов России как благословение на великое и святое дело освобождения страдающих братьев. Незнакомые ему люди просили его быть восприемником детей их. При такой просьбе один старообрядец^[48] писал ему: «Хотя и за великий грех считается у нас, старообрядцев, породниться с православным, но святое имя Черняева покрывает все».

Казаки-донцы, снаряженные своим Епископом Новочеркасским, под руководством своего генерала Ив. Ерем. Маноцкого тайком переправившись через Дунай в Румынию у Кладова, привезли в благословение икону Донской Божьей Матери и меч своего покойного славного Наказного атамана Власова и просилась в бой и в конвой генерала Черняева.

Хотя балканские христиане были поглощены одни активной, другие пассивной борьбой со своими вековыми поработителями, и их голоса присоединились к мощному русскому хору.

Несколько горячих адресов сербских, болгарских и чешских свидетельствовали о понимании взятой на себя М. Г. Черняевым задачи, говорили о глубокой к нему признательности. Во главе полсотни подписейбелградской интеллигенции архимандрит Нестор, профессор богословия, и Савва Стрепсович, министр народного просвещения, писали 20-го октября 1876 г. М. Г. Черняеву в конце длинного адреса: «Ты принадлежишь русской и нашей истории: ты узел, которым северные и южные братья связаны теперь на все времена».

Члены Комитета Народной Скупщины 15-го августа 1876 г. так закончили свое обращение: «Ваше имя будет хвалимо, пока будут существовать сербы. Ваши дела будут прославляемы по всем краям Сербства и всего образованного мира»^[49].

Воинственные черногорцы со своих неприступных скал выразили М. Г. Черняеву свои чувства присылкой старинных ятаганов, закаленных многовековыми битвами с врагами своего народа.

Большой духовной поддержкой в его трудном положении и неравной борьбе была для М. Г. Черняева эта мощная волна народного сочувствия. Несмотря на свою кочевую жизнь в Сербии в тылу и на фронте, несмотря на шестимесячное вынужденное затем скитание по Европе, М. Г. Черняев заботливо сохранил все эти реликвии^[50], сохранился даже присланный городом Вязьмой, которой это была специальность, огромный медовый пряник с надписью: «Славянскому герою М. Г. Черняеву бьет челом сия коврижка Вяземская».

Глава восьмая: Русское правительство проявляет Сербии сочувствие. Письмо М. Г. Черняева о Болгарии и положении дел в Сербии. Кревет и Джунис. Русский ультиматум Порте и выход в Кремль. Вызов Черняева в Кишинев. Его письмо Государю. Отзыв о сербском войске. Отъезд М. Г. Черняева из Сербии.

К концу августа и русское правительство начало вливаться в русло общественного сочувствия к славянам. От российского Красного креста был послан в Сербию большой отряд врачей и сестер милосердия с полным больничным оборудованием. Сбор пожертвований удостоился официального одобрения. Офицерам, ехавшим в Сербию, был, наконец, разрешен временный отпуск из рядов русской армии.

Это настолько облегчило их отъезды и тем увеличило число желавших сражаться за святое дело, что во время сентябрьского перерыва военных действий было сформировано четыре сербских и два болгарских батальона под начальством русских офицеров.

В Петербурге участие к Болгарии выразилось в проекте, с которым носился известный военный писатель генерал Фадеев. Он замыслил поднять там самостоятельное восстание при содействии русских инструкторов. Вопрос этот М. Г. Черняев со свойственным ему здравым смыслом поставил наподобие Колумбова яйца в письме к И. С. Аксакову из Делиграда от двадцать четвертого^[51] сентября 1876 г.

«Я смотрю на затеваемое Фадеевым движение в пользу болгар совершенно не практичным, — писал он. — Она может подняться только тогда, когда будет занята посторонней силой. Ей два выхода: или занятие русскими войсками, или движение вперед к Балканам к сербской армии. Посылка туда русских кадров будет бесплодною жертвою этих людей, если они малочисленны, а если их будет много, то они должны действовать самостоятельно, как отдельный корпус.

Рассчитывать на болгарских добровольцев, пока турки из их страны не будут изгнаны, положительно невозможно. Они могут формироваться только в тылу других войск, и то будут делать это неохотно, выжидая решительных результатов. Их столько раз обманывали мы сами, оставляя в жертву мести.

Когда болгарские Комитеты предлагали мне взять непосредственно в свои руки руководство восстанием с титулом верховного вождя, то я отвечал им, что если мне удастся дойти с сербами до Софии, то тогда я оставлю сербов и перейду к ним. До того же времени я никакого на себя обязательства взять не могу, чтобы не возбудить напрасных надежд и не быть причиной бесполезных жертв.

Вместе с тем я просил Комитеты высылать ко мне добровольцев, которых я буду формировать непосредственно под моим руководством.

До сих пор у меня сформировано два болгарских батальона с русскими кадрами и русскою командою. В сражении 16-го сентября они были введены первый раз в огонь и выдержали его довольно сносно, в следующий раз пойдут еще лучше и уже сами могут служить как кадры для новых четырех батальонов.

Если бы не фантазия Фадеева образовать отдельное болгарское восстание, то я уверен, что к зиме у меня было бы две болгарских бригады, достаточно окрепшие духом и обстрелянные.

Пожертвования, собранные в России, действительно велики, но война пожирает столько денег, что они недостаточны для одной Сербии, несущей на себе всю тяжесть этой неравной борьбы, а тут хотят еще раздвоить общественные силы.

Сербия на 3/4 уже победила Турцию, но в этой борьбе истощила свой последний грош, выставила последнего человека.

Теперь настало время помочь ей существенно, разом, а не по частям. Первым и главным шагом будет в этом случае реализация займа.

Сербия начала войну с 200.000 червонцев, теперь в казначействе нет ни копейки. На днях я получил из военного министерства уведомление, что оно не в состоянии уже платить офицерам жалование за сентябрь. Князь Милан пишет, что в Австрии было куплено для артиллерии 600 лошадей и за 150 заплатить нечем.

Между тем начались переговоры, и на днях должен решиться вопрос о перемирии.

На это перемирие, для нас весьма полезное, Турция, вероятно, согласится не иначе, как с предварительными условиями мира. Условия эти, вероятно, будут таковы, чтобы все осталось по-прежнему, на что с нашей стороны согласия быть не может, а продолжать войну без денег также невозможно.

Никаких сборов со страны сделать нельзя уже потому, что все мужское население страны стоит под ружьем.

В. А. Кокорев^[52] оказал бы незабвенную заслугу славянскому делу, если бы сообща с двумя петербургскими банками, взявшими на себя реализацию сербского займа, выслал бы в счет этого займа миллион рублей в три срока в течение одного месяца. Поверенный сербов Протич ни о чем не уведомляет, а потому без вашего содействия дело обойтись не может.

Мое положение здесь крайне затруднительно в том отношении, что приходится хлопотать обо всем. Приходится устраивать продовольствие армии, снабжение ее снарядами и даже перевозочную часть.

Правительство сербское далеко не на высоте настоящей минуты, оно теперь совершенно растерялось. Если бы в настоящую минуту был хороший русский консул, то он мог бы значительно упростить все дело, но г. Карцев даже не умеет прилично себя держать. Он совершенно под пятками у австрийского и английского консулов, вместе с ними радуется мнимым турецким победам, и радость свою выражает даже русским, приезжающим из армии в Белград...

Мы накануне шестинедельного перемирия. Обвиняют наши газеты в этом князя Милана, но настоящий виновник его ваш покорный слуга.

Перемирие, то есть прекращение военных действий на продолжительный срок, нам необходимо для того, чтобы организоваться и выждать значительное число русских добровольцев, тогда я могу начать наступательные действия.

Если число добровольцев дорастет до 10.000 и 1.500 казаков, то я ручаюсь, что не многие из армии Абдул-Керима уйдут восвояси, и я буду зимой в Софии, а, следовательно, Болгария свободна...

Перехожу к подробностям исполнения. Необходимо для полной уверенности в успехе:

— Десять тысяч добровольцев, преимущественно из солдат домилютинской армии.

— 1.500 казаков.

— 6 крупповских батарей дальнего боя с 500 зарядами на орудие.

— 25.000 ружей с готовыми патронами по 500 шт.

— 25.000 шинелей.

— 10.000 сапогов.

— Немедленная реализация всего сербского займа.

Если дадите все это — не позже января буду в Софии. Вообще все усилия Славянских комитетов в настоящее время должны быть сосредоточены на присылку добровольцев, казаков и вооружения.

Скажу еще несколько слов об отделении Красного креста^[53], — пишет далее генерал Черняев. — Во главе этого отдела поставлен г. Токарев, который, по общему убеждению, в том числе и медиков, не совсем верно понимает свое назначение... Он, как чиновник, полагает главной своей задачей соблюдение экономии в отпущенных ему суммах, и потому Красный крест никакой существенной пользы нам до сих пор не приносит. Вместо того, чтобы взять на себя все содержание больных, как это делают другие общества, Красный крест требует от истощенного сербского казначейства все по положению. Рессорных экипажей для перевозки раненых до сих пор нет, тогда как другие отделы: английский и румынский — привезли с собой превосходные экипажи. Я просил устроить в Делиграде на зиму лазарет на 200 кроватей, г. Токарев прислал доверенное лицо осмотреть место для лазарета и объявил, что я должен построить бараки, а он отпустит белье и проч. и будет содержать больных, требуя, конечно, все по положению от сербского правительства. Так не может идти дело.

Письмо это я писал вам с беспрерывными остановками, но сущность дела успел вам представить настолько, насколько в настоящее время оно выясняется здесь на месте.

Турция находится при последнем издыхании, она не в состоянии без посторонней помощи выдержать зимней кампании. Через три недели наступит здесь ненастье, с уничтожением подножного корма, подвозы сделаются для 70-тыс. армии невозможными, и армия Абдул-Керима будет голодать. Употребите все ваши усилия на немедленную реализацию сербского займа, присылку добровольцев и оружия. Пришлите как можно скорей 300 шашек и 300 револьверов.

Податель этого письма, молодой офицер, очень хорошо служил здесь. Он был адъютантом у Хорватовича. Содержание этого письма ему неизвестно, словесных поручений ему не дано. Каждый, посланный мною в Россию, будет иметь к вам от меня письмо во избежание самозванцев. Сделайте от моего имени заявление в газетах, чтобы предостеречь публику от самозванцев.

У меня в армии 646 русских офицеров и 1 800 нижних чинов. Я сделал уступку относительно Комарова^[54], но нападки на него совершенно несправедливы. Он честный и преданный делу человек.

Положение начальника штаба формирующейся армии под огнем неприятеля и составленной из двух элементов — сербского и русского, не успевших узнать друг друга, очень тяжелое. Предупредите газеты, чтобы его не ругали. Он свое дело сделал добросовестно.

Пожалуйста, похлопочите о займе.

Преданный вам всей душой М. Черняев».

Во время перерыва военных действий с 3-го по 14-е сентября перестрелка между передовыми постами не прекращалась. Башибузуки, где только предоставлялась возможность, налетали на пограничные села, жгли, грабили и беспощадно убивали беззащитных стариков, женщин и детей. Турецкое же командование, затягивая вопрос о перемирии, сильно укрепило свой левый фланг на Мораве, чтобы со своего центра нанести сильный удар сербской центральной позиции на Кревете в отрогах Ястребаца. Приказав взорвать турецкий мост через Мораву против Кормана, генерал Черняев поспешил предупредить наступление турок и 15-го сентября обратился к войскам с воззванием следующего содержания:

«Неприятель, ожидая подкрепления, без которого он не в состоянии ничего против нас предпринять, предложил продолжить перемирие еще на 7 дней, чтобы маскировать свою слабость перед Европой. Наше Правительство^[55] очень благоразумно это отклонило, так как этим Порте дана была бы возможность получить подкрепление и осадный парк, чтобы напасть на нас.

Получив об этом известие от г. Министра иностранных дел и решив воспрепятствовать туркам напасть на нас, когда им это будет удобно, я считаю нужным напасть на них завтра с зарею. Цель нашего нападения заключается в том, чтобы, воспользовавшись нашим положением, ударить по неприятелю с фланга и с тыла, отбросить его к Мораве и таким образом прогнать его с нашей земли. Завтрашний день должен быть славным для Сербии и достойным храбрости предков».

По приказу главнокомандующего с угрозой двухнедельного ареста офицерам предписывалось вывести солдат в сражение без ранцев, а комиссарам раздать ракию и мясо на ужин и утром.

Сербско-русская бригада доставила генералу Черняеву большое удовольствие, впервые в эту войну по русскому обычаю выступив из Делиграда в дело с музыкой и песнями.

Переночевав на Каонике, с восходом солнца главнокомандующий был уже на центральной позиции, на Кревете, при отряде полковника Меженинова.

Диспозиция, которую передаем сокращенно, гласила следующее: «Отряд подполковника И. Поповича, построив мост через Мораву против Глаговацкой высоты, действует на неприятеля с фланга против Тешицы.

Майор Голощапов с Бобовища открывает сильную канонаду, переходит Мораву и гонит неприятеля к его позициям.

Резерв стоит на возвышенностях между Алексинацем и Делиградом.

Подполковник Клименко с Джуниской позиции, открыв огонь со всех своих батарей, левым флангом наступает по долине Моравы, стремясь по пути занять высоты.

С Кревета все части с артиллерией и сербско-русской бригадой под начальством полковника Меженинова на заре наступают на неприятеля для занятия его позиций.

Корпус полковника Хорватовича, собрав свои главные силы на правом фланге, пересекает неприятелю дорогу к Суповацу и гонит его к Мораве».

Бой по всей линии был ожесточенный и шел с переменным счастьем. Следующий день прошел в отдыхе. 18-го сентября возобновившаяся борьба была прекращена наступлением ночи.

«Сражение началось 16-го в 7 часов утра, — телеграфировал генерал Черняев об этом сражении премьеру Ристичу, — турки в беспорядке отступили на другую позицию. Наши части заняли высоты против правого турецкого фланга. Винички занял Гредитинские высоты. Хорватович занял Крушью. Русско-болгарская бригада с бригадой Крагуевацкой заняла три турецких редута в тылу на левом фланге неприятеля. И. Попович занял Буймир. В полдень турки получили подкрепление и потеснили нас, но мы удержали положение, занятое Хорватовичем и Поповичем. Турки, убегая, оставили в окопах убитых и раненых. Турецкое войско не в состоянии нас победить, и я полагаю, что мы ближе к Балканам, нежели они к Мораве^[56], где им нельзя сделать вперед ни шагу. У нас выбыло 600 человек из строя».

Турки же, по свидетельству местных крестьян, отправили в Ниш огромный обоз, состоявший приблизительно из шестисот повозок, перегруженных ранеными.

Свою неудачу у Кревета турки объясняли тем, что сербы будто бы получили с Явора подкрепление в 20 батальонов, тогда как на самом деле Моравское войско было усилено всего-навсего 4-мя только что сформированными батальонами добровольцев и Черноречской бригадой^[57], так что в критический момент в дело был введен генералом Черняевым последний батальон резерва.

«Креветское сражение, продолжавшееся три дня, — пишет С. Груич в истории войны, — послужило к чести и славе нашего оружия. Но в то же время в этом сражении наши силы на Мораве были доведены до крайнего напряжения. С этого момента они начали слабеть, тогда как турецкие силы все пополнялись».

Однако наступивший после Кревета 15-дневный перерыв военных действий свидетельствовал, насколько изнурены были и турки. Приказав спешно укрепить Каоник и Крушевац, генерал Черняев послал ревизионную комиссию на подчиненную уже ему в то время Крагуевацкую военную фабрику, которая оказалась воистину в трагическом положении по недостатку сырого материала.

Тогда, до получения литого железа и свинца, приказано было для гранат употреблять старые стволы гладких орудий и то с большой осмотрительностью, так как и гладкие орудия могли служить для обороны задних позиций, а в тяжелые полевые орудия приказано было класть по два снаряда орудий мелких.

В каком положении было при наступлении осенних дождей и холодов обмундирование людей, о которых всегда так отечески заботился генерал Черняев, можно судить по тому, что, по свидетельству С. Груича, были части, которые получили всего по одной паре тиковой теплой одежды.

Эти нехватки во всем самом существенном, страшно волнуя главнокомандующего, побуждали его относиться с настойчивыми жалобами и требованиями в Белград и лично к князю Милану.

12-го октября в длинном ответном послании он, между прочим, писал генералу Черняеву: «Я обращаюсь к вам с просьбой приветливо принять подателя этого письма, господина Радивоя Милойковича, отправляющегося по вашему приглашению в Делиград, чтобы совместно с вами обсудить улучшение организации различных отраслей интендантства^[58]. Господин Радивой человек энергичный и при желании сделать что-либо хорошо сумеет этого добиться. Это шурин господина Ристича.

Что же касается военного министра, то я очень им недоволен. Если я не настаиваю на его выходе из кабинета, то делаю это из опасения вызвать кризис всего кабинета, особенно опасный в настоящее время, и еще потому, что надеюсь, что его коллеги сами убедятся в необходимости его сменить. При этом я Вам советую высказать господину Радивою все ваши неудовольствия, вызванные полковником Николичем».

Таким образом, как видит читатель, генералу Черняеву приходилось вести борьбу не только с турками, но и с военным министром, чтобы снабдить войско по возможности необходимым.

Четырехмесячные непрестанные бои при невозможности пополнения, ибо весь сербский народ был под ружьем, и наступившая холодная осенняя погода довели многие батальоны с 800 до 400 и даже 300 человек.

Но прибывшие вновь в это время русские офицеры свидетельствовали, что не оскудела Россия самоотверженной любовью к страждущему славянству.

Они составили кадры для батальона имени генерала Черняева и для двух эскадронов под начальством капитана Лошкиевича и князя Оболенского.

Укрепленный район Алексинаца с одной стороны простирался до Бобовишта, с другой до Нериджева Хата. В сентябре новые окопы и артиллерийские прикрытия соединили его с Делиградом.

К этому времени закончены были укрепления на Джунисе и Каонике. Опытный инженер майор Шпаковский и поручик Коновалов спешно проводили целую сеть подземных мин различной силы на линии Джунис-Шильеговац. Русским инженерам в этой работе усердно помогали два импровизированных минера — профессора «Великой школы» Клерич и Лозанич.

Стрелковая цепь почти без перерыва охраняла связь между позициями — Алексинац, Бобовиште, Делиград. Четыре понтонных моста были переброшены через Мораву: у Алексинаца, у Св. Нестера и два у Джунисской мельницы.

Центр неприятельской позиции находился на высоте у деревушки Андровац и на три четверти вдавался в круг, образуемый сербскими войсками.

Шесть турецких дивизий^[59], кроме большого резерва в Нише и его окрестностях, готовились к наступлению на сербскую армию, общее число которой не превышало на обоих фронтах (Морава — Тимок) сорока пяти тысяч человек.

Пока генерал Черняев срочно напрягал все усилия для защиты сербской земли, в Константинополе велась бесплодная дипломатическая канитель об условиях мира.

В это самое время правительство Биконсфильда-Дизраэли в Англии, в течение всей войны усердно помогавшее Оттоманской империи деньгами, снаряжением и инструкторами, под влиянием собственной оппозиции присоединилось к другим великим державам, предлагая мир, сводивший на нет все жертвы обоих славянских княжеств, то есть status quo ante bellum для Сербии и Черногории. Подвластным же христианским областям, Боснии, Герцеговине и Болгарии, державы убеждали Порту дать реформы в европейском духе, что М. Г. Черняев, зная правоверных мусульман^[60], уподоблял толчению воды в ступе.

Турки же, домогаясь несуразного шестимесячного перемирия, чтобы выиграть время, всячески затягивали переговоры и одновременно спешно слали свои лучшие части и осадный парк к Мораве.

Изнуренная непосильной борьбой Сербия соглашалась было одеть на себя вновь ярмо зависимости, но решительно отвергла шестимесячный перерыв войны, дававший Порте возможность только усилить свой сокрушительный удар.

После десятидневного прекращения военных действий турки начали ощупывать сербские позиции. 29-го сентября и в первых числах октября они обстреляли линии Бобовиште — В. Шильеговац и Кревет — Алексинац, причем этот город пострадал от действий тяжелых крупповских орудий, стоявших на Перджиловских высотах.

Турки готовили разгром сербскому воинству, который приходилось ему принять в силу неотвратимых обстоятельств, как смерч в пустыне, как неизбежную грозу, а там что Бог даст.

Всем без исключения командирам главнокомандующий приказал быть в полной боевой готовности.

6-го октября сербские батареи с Великого Шильеговца бомбардировали стоявшие против него турецкие позиции.

Хорватович командовал этим фронтом, который простирался вдоль одного из отрогов Ястребаца от Сталача до Джуниса. Здесь у турок, считая резерв, было около тридцати тысяч человек, то есть вдвое больше, чем у сербов.

7-го октября, наступая большой колонной и овладев Вел. Шильеговацем, турки пробили укрепленную линию, затворявшую им доступ в долину западной Моравы.

Попытка отбить на следующий день позицию у Вел. Шильеговаца успеха не имела, поэтому генерал Черняев 9-го приказал Хорватовичу отступить на левый высокий берег реки Рыбарки, который озарился ночью пожаром подожженного турками богатого села Вел. Шильеговац.

Здесь, несмотря на большое превосходство своих сил, они задержались на три дня, а затем целую неделю готовились к наступлению на Джунис.

Наиболее доступный для турок правый берег долины Моравы, со стороны которого они совершали в прошлом свои набеги на Сербию, был защищен укрепленными позициями Алексинаца, Шуматоваца, Делиграда.

О них в течение четырех месяцев разбивались в 1876 году все усилия Порты.

Обширный горный треугольник Ястребац, вдающийся с юга клином вдоль Западной и Южной Моравы, считался сербами достаточной преградой для наступления турок со стороны Ниша вдоль левого берега этой реки. Поэтому здесь никаких укреплений построено не было.

В конце августа, когда турки убедились в трудности овладеть Алексинацем, правым берегом Моравы, и пошли вниз по течению левым берегом, генерал Черняев приказал спешно укрепить Джунис, расположенный на крайнем северо-восточном отроге Ястребца.

Полковнику Клименко были поручены крепостные работы, которые непрерывно продолжались до самого сражения. Три укрепленные линии, обращенные фронтом против Моравы и Кревета, шли, фланкируя одна другую. Так как вся вершина Джуниса заросла густым лесом, то было приступлено 2-го сентября к его рубке. Эта огромная работа за недостатком инструмента, рабочих рук и времени к сроку далеко не была закончена. 17-го сентября, после Креветского сражения, главнокомандующий со своим штабом прибыл на Джунис и целый день посвятил осмотру гарнизона, укреплений и вооружения позиции.

Вечером он послал князю Милану депешу, извещавшую, что на Джунисе скоро предстоит большое сражение и просил прислать из Крагуевца решительно все заготовленные там снаряды и патроны.

Отбросив Хорватовича от Вел. Шильеговаца, 11-го октября турки в составе трех дивизий Сулеймана, Азиси Хафиса-паши при большом количестве кавалерии стали продвигаться от Кревета, мимо Каоника. Их передовой отряд занял село Джунис, но артиллерия с вершины Джунисских позиций принудила их отступить за Каоник.

По донесениям с передовых постов о продвижении турок главнокомандующий вывел заключение, что они намериваются одновременно напасть и на Хорватовича и на Джунис. Поэтому 16-го октября он приказал Хорватовичу быть в полной боевой готовности и открыть сильный артиллерийский огонь на неприятеля с Бобовишта и Джуниса, гарнизон которого под начальством полковника Клименко состоял всего из пяти тысяч человек.

17-го октября в 7 часов утра турецкая артиллерия начала забрасывать снарядами сербский отряд, стоявший у отрогов Ястребаца, и правый фланг Хорватовича.

Одна легкая и две горные батареи метко поддерживали наступление сербской пехоты. В полдень у Св. Аранджела турки навалились огромной массой на правый фланг Хорватовича и после упорной борьбы оттеснили его к Сушице, а затем далее на высоту над Здравинем. После этого, около 4-х часов пополудни, под прикрытием своей мощной артиллерии пять больших турецких колонн с полком кавалерии двинулись к Джунису, опрокинув сербские передовые посты, они, однако, успели разрушить за собой мост через Расину у Вел. Шильеговаца и этим положили преграду турецкой кавалерии. На ночлег войска Хорватовича расположились на линии Гаглово, Малый Шильеговац, пресекая неприятелю путь к Крушевцу.

В тот же день, то есть 17-го октября, в 8 часов утра турки начали энергично наступать и на Джунис. Отбросив Хорватовича на своем левом фланге, они навалились на Джунис всеми своими силами с Кревета, где был их центр, и с Любеша, своего правого фланга. Натиск их был так жесток и стремителен, что гарнизон Джуниса принужден был отступить, не успев вывести своей позиционной артиллерии.

Три взорванные мины на некоторое время задержали бешеный натиск турецкой кавалерии. Пройдя через горное ущелье Ястребца, сербские войска очутились на левом берегу Моравской долины.

Чтобы обезопасить их переход через мосты и задержать турецкое наступление на Делиград, заблаговременно против Витковаца были поставлены три батальона при двух батареях. Этот слабый заслон генерал Черняев усилил последним своим резервом, гарнизоном Делиграда.

Под защитой перекрестных огней своих батарей сербские войска благополучно перешли через мосты на правый берег Моравы, после чего они были взорваны.

Момент был горячий и волнующий, весь штаб главнокомандующего под начальством начальника штаба Дохтурова, Кузьминского и Катаржи принял участие в руководстве этой переправы. Полусотня казаков геройски работала над спасением позиционных орудий. Около пяти часов дня, когда генерал Черняев отдавал в маленьком домике школы последние распоряжения к защите Делиградских позиций, с Джуниса стали падать и разрываться над помещением главнокомандующего неприятельские снаряды. В этот же день турки начали жестоко бомбардировать Алексинац.

С падением Джуниса турки подошли к самому Делиграду, отрезав от центра Банский корпус Хорватовича, который после своего отступления занял позиции вблизи Крушевца.

Считая одновременную оборону Алексинаца и Крушеваца задачей непосильной, генерал Черняев приказал коменданту Алексинаца подполковнику Поповичу отойти со своими частями к Банье.

18-го турки заняли покинутый сербами Алексинац и со своих ближайших аванпостов начали забрасывать снарядами из своих тяжелых позиционных орудий только что покинутый главнокомандующим Делиград.

17-го вечером генерал Черняев со своим штабом отбыл на ночлег в Ражань. Шел снег, было холодно. В халупе, где ему был приготовлен ночлег, он приказал затопить печь, в которой была найдена, к счастью, вовремя, турецкая разрывная бомба.

Здесь, не теряя присутствия духа от трагического положения на фронте, где стояло свыше ста тысяч турок^[61], главнокомандующий посвятил весь день спешным распоряжениям для последней обороны сербской земли.

Войска были сосредоточены у Крушеваца. В Сталач был выдвинут наблюдательный отряд для пресечения неприятелю возможности пробраться через ущелье.

С целью постройки на скорую руку позиций были исследованы западные отроги Моисинской возвышенности, также левый и правый берега речки Расины. У Ясика было выстроено мостовое укрепление для обеспечения возможного отступления из Крушеваца в Темнич.

У Варварина через Мораву были перекинуты 2 понтонных моста и предполагалась постройка укрепленной позиции, охватывавшей своим обстрелом все стекающиеся здесь шесть рукавов Моравы.

На новой укрепленной линии неприятелю готовился новый отпор.

Но все это было остановлено ультиматумом Порте русского царя.

Вечером 18-го октября Государь Александр II по телеграфу отдал приказание графу Н. П. Игнатьеву, своему послу в Константинополе, потребовать от султана немедленного прекращения военных действий против Сербии с угрозой в противном случае вызвать русское посольство из пределов Оттоманской Империи.

19-го числа в Парачине распространилась уже утешительная и долгожданная весть о двухмесячном перемирии.

Деятельность М. Г. Черняева в Сербии на этом закончилась.

Прибывший на следующий день в Парачин Верховный Главнокомандующий Князь Милан в сопровождении генерала Черняева сделал смотр войскам и, объезжая их, благодарил за самоотверженную службу.

22-го октября в правительственной газете в Белграде появилось следующее сообщение: «Порта приняла двухмесячное перемирие с тем, чтобы его продолжить еще на шесть недель до заключения мира. Военные агенты утвердили демаркационную линию. Перемирие началось 20-го этого месяца (октября), когда Порта прекратила неприятельские действия. Вследствие этого сделано распоряжение, чтобы и наши начальники прекратили с нашей стороны военные действия. То же сделано и в Черногории».

Дня через два генерал Черняев в Парачине, передав командование Хорватовичу, простился приказом с войсками. Всегда заботливый к своим подчиненным, он вызвал с фронта как всех отдельных русских добровольцев, так и русские добровольческие части и, уезжая в Белград, направил их туда же под начальством полковника Меженинова.

16-го апреля генерал Черняев прибыл в Сербию. С тех пор до конца войны прошло более полугода. В ее трагической обстановке люди теснее сживаются и глубже узнают друг друга.

30-го октября 1876 г. цвет сербского народа в лице его тогдашней интеллигенции обратился к М. Г. Черняеву со следующим адресом:

«Глубокоуважаемый и возлюбленный Вождь наш!

Когда Сербия и Черногория, руководимые возвышенною мыслью искупления Югославянства и всех христианских на востоке страждущих братьев, развили свое знамя, тогда и твое славянское сердце было потрясено и, отказавшись от спокойной и счастливой жизни, ты приспел с далекого севера посвятить священной борьбе свой в битвах славно искушенный меч.

И мы тебя приняли с братской любовью, с христианским воодушевлением передали в твои храбрые руки знамя Югославянства. Поборник справедливейшего и благороднейшего дела, ты высоко поднял это знамя всему миру напоказ. Борьба была слишком неравна: с малочисленным молодым войском, состоявшим из земледельцев и горожан, ты вступил в борьбу с гораздо лучше вооруженным, испытанным в битвах и гораздо более многочисленным войском, которое магометанский мир собрал в Европе, Азии и Африке.

Но ты все-таки славно выдержал эту исполинскую борьбу в продолжение целых четырех месяцев и был чаще победителем, чем побежденным. Ты был на юге нашего отечества твердой стеной, о которую мусульманская сила непрестанно разбивалась и которую она хотя несколько и подвинула, но повалить ее не могла.

Югославянское знамя все было залито кровью, но не взято. Оно еще вьется в воздухе, как знак твоей славы, нашей чести и неугасимой Славянской надежды. Пусть говорят, что хотят, наши злые противники, но под его знамя двинулись все восточные народы, которых приветствует и которым желает победы вся честная и свободомыслящая Европа.

Это, Сербский Вождь, заслуга твоя и твоих борцов, в которых ты собственным примером утвердил храбрость, стойкость и высшее самопожертвование.

Но так как ты нас во время перемирия покидаешь, то мы, труженики на ниве сербского просвещения, считаем своим первым долгом в этом случае выразить тебе свою глубокую признательность от лица представителей науки и одушевленных любовью к Родине душ всего Сербства. Вечная благодарность Тебе за все радости и печали, которые Ты братски с нами делил. Ты покидаешь нас, но имя твое останется чтимо в устах наших, и память о тебе не изгладится в душах наших.

Желаем тебе счастливого пути, в который тебя провожают благословения сербов и на котором тебя осенит благословение Божие.

Когда ты вернешься в свое счастливое и могущественное отечество, будь, умоляем тебя, свидетелем пред нашими северными братьями о нашей горячей любви и благодарности за столь великую помощь, которую они нам, по беспримерному своему великодушию, оказали.

Ты принадлежишь и их, и нашей истории. Ты узел, которым северные и южные братья связаны теперь на все времена.

Скажи им, что сербы твердо верят, что их братская помощь и далее не оскудеет, пока начатое великое дело югославянского искупления не будет окончено, во славу их и на наше счастье»^[62].

Также и у генерала Черняева о вооруженном сербском народе, которым он командовал в течение 4-х месяцев, составилось благоприятное мнение.

«Сербский народ, — писал он И. С. Аксакову, — необыкновенно послушен и вынослив, — из него можно сделать прекрасное войско. Мне неоднократно случалось в сражениях собирать опрокинутую часть и возвращать в огонь и повторять это по несколько раз с одной и той же частью. Им не доставляло более сообразной с целью организации и в особенности командования. Один офицер приходился более чем на тысячу человек, тогда как опыт показал необходимость офицера на каждые пятьдесят человек.

Сербы сделали столько, сколько можно требовать от крестьянина, которому вместо лопаты дали в руки ружье. Доказательством могут служить бывшие у меня три роты стоячего войска, из которых я сделал три батальона, взяв в ряды милиционеров. Несмотря на то, что обученных солдат была только одна четвертая часть, батальоны эти дрались превосходно.

Другим доказательством служит сербская артиллерия, которая относительно стойкости была безукоризненна, а между тем составлена при самых ограниченных кадрах из милиционеров второго класса».

Выше приведенный адрес и письмо М. Г. Черняева — такова была взаимная оценка людей, близко стоявших к делу борьбы за Славянскую свободу.

Однако тотчас после того, как русский царь мановением руки остановил турецкий меч, готовый окончательно опуститься над несчастной Сербией, русская так называвшаяся либеральная демократическая печать стала с особым остервенением терзать и трепать все, что так возвышенно и глубоко волновало патриотически настроенную Россию.

Единение славянства, стремление его освободиться из-под многовекового гнета, геройская борьба сербского княжества, самоотверженная деятельность генерала Черняева, благородный порыв русских добровольцев, — все это прессой осмеивалось, критиковалось и уничижалось. Ее запевалой был издававшийся в Петербурге «Голос» под редакцией Краевского, которому М. Г. Черняев, горячий и вспыльчивый, написал даже письмо с вызовом на дуэль.

В море общего русского сочувствия к Славянской идее это было ничтожной каплей, однако каплей ядовитой желчи, принесшей М. Г. Черняеву много волнений и горьких переживаний.

Вот как на все эти нападки отвечал за М. Г. Черняева великий русский славянолюбец Ф. М. Достоевский в своем «Дневнике писателя» за 1876 г.: «Если уж началось славянское дело, то кто же как не Россия должна была стать во главе его, в том назначение России — и это понял Черняев и поднял знамя России. Решиться на это, шагнуть этот шаг, — нет, нет это не мог бы сделать человек без особенной силы.

Скажут, что все это из честолюбия, что он — искатель приключений, искатель отличиться. Но честолюбцы в таких случаях любят более бить на верную, а если и рискуют, то все же до известного предела: при обстоятельствах, грозящих верной неудачей, они немедленно оставляют дело. Верную неудачу немедленного военного успеха, с одними сербами и без помощи русских, давно уже, конечно, предвидел Черняев: теперь уж слишком многое стало известно, слишком уж достаточно разъяснено в этой истории, чтобы сомневаться в этом. Но оставить дело он не мог, ибо дело это не исчерпывается одним лишь немедленным военным успехом: в нем будущее России и славянских земель.

Надежда же его даже и на немедленную помощь России во всяком случае не была ошибкою, ибо Россия произнесла же наконец свое великое решающее слово. Если б это слово было сказано хоть немного раньше, то Черняев ни в чем бы не ошибся.

О, многие на месте Черняева не захотели бы ждать так долго, — вот именно честолюбцы и карьеристы.

Я уверен, что многие из его критиков не выдержали бы и половины того, что он вынес. Но Черняев служил огромному делу, а не одному своему честолюбию и предпочел скорее пожертвовать всем — и судьбой, и славой своей, и карьерой, может быть, даже жизнью, но не оставить дела. Это именно потому, что он работал для чести и выгоды России и сознавал это. Ибо дело славянское есть дело русское и должно быть решено окончательно лишь одной Россией и по идее русской.

Остался он тоже и для добровольцев русских, которые все стеклись к нему, под его знамя, стеклись за идею, как к представителю идеи. Не мог же он их покинуть одних, и уж конечно, в этом тоже есть великодушие. Сколько опять-таки из критиков его на его месте бросили бы все и вся — и идею, и Россию, и добровольцев, сколько их там ни есть. Ведь надо же говорить правду...».

Компетентное мнение Достоевского было, конечно, не одиноко, оно выражало чувства и мысли всей патриотически настроенной России^[63].

Тогда же известный поэт Апухтин обратился к М. Г. Черняеву со следующим стихотворением:

Едва победный клик врагов Раздался над вождем печальным, И легион клеветников Врагам уж вторит эхом дальним: Не понимая торжества Тобой прославленной идеи,

Вокруг израненного льва Шипят озлобленные змеи... О, тот герой, кто в море бед Держал так твердо знамя наше...

Иной урон славней побед, Иные раны лавров краше! И верь — другой есть легион: Он заглушит слова пустые, В тебя, как прежде, верит он, И легион тот вся Россия!

Глубокой осенью Государь с Императрицей, возвращаясь из Крыма в Петербург, остановился по пути в Москве. 29 октября в большом Кремлевском^[64] дворце состоялся Высочайший выход. Так называлось придворное торжество, когда Государь во главе царской фамилии, предшествуемый чинами Двора, которые также замыкали шествие, возглавляя величественную процессию, из внутренних покоев шествовал через длинную вереницу великолепных зал в храм к обедне.

Россия волновалась, чувствуя приближение военной грозы, и потому в Москву устремилось множество жаждущих услышать вещее царское слово.

Огромные залы дворца настолько были переполнены, что церемониймейстеры с трудом освободили узкий проход для следования процессии через величественное «красное крыльцо» по высокому устланному сукном помосту, пересекавшему большую Кремлевскую площадь, среди моря переполнявших ее голов Александр IIвступил под своды древнего Успенского собора, как это было в обычае в знаменательные дни русской истории.

На обратном пути во дворце Государь принял поднесенную ему Московским городским головой хлеб-соль и при воцарившемся безмолвии произнес слово, принятое огромной толпой присутствующих с чувством глубочайшего восторга.

«Я знаю, — говорил Государь в своей речи, — что вся Россия вместе со Мною принимает живейшее участие в страданиях наших братьев по вере и происхождению, но для Меня истинные интересы России дороже всего, и Я желал бы до крайности щадить дорогую русскую кровь».

Затем, коснувшись дипломатических переговоров об улучшении жизни балканских христиан, Государь закончил свою речь следующей угрозой: «Если же Я увижу, что мы^[65] не добьемся того, что мы вправе требовать от Порты, то Я имею твердое намерение действовать самостоятельно и уверен, что в таком случае вся Россия отзовется на Мой призыв, когда Я сочту это нужным и честь России этого потребует. Да поможет нам Бог исполнить наше святое призвание... Черногорцы показали себя, — говорил Государь, — в этой неравной борьбе, как всегда, истинными героями, к сожалению, нельзя того же сказать о сербах...».

«Несколько раз во время речи Государя, — пишет князь Мещерский в своих воспоминаниях, — по залу проносился трепет общего восторга, а при последних словах грянуло такое ура, что стало страшно. Буквально задрожал пол и стекла. Императрица плакала, как и многие присутствующие».

Это слово Государя, дошедшее до пребывавшего в Сербии М. Г. Черняева, было целью и венчанием его четырехмесячной борьбы. И слово это побудило его, защитника и свидетеля страданий сербского народа, обратиться к русскому Венценосцу со следующим письмом:

«Государь Всемилостивейший,

когда Сербия, доросшая до того предела, за которым дальнейшее существование ее под мусульманской властью без окончательного нравственного разложения не могло уже продолжаться, подняла знамя независимости Южного Славянства, я решил посвятить себя всецело этому христианскому и человеколюбивому делу.

Я твердо верил, что после великого дела освобождения миллионов Твоих подданных Тебе, Государь, предназначено Провидением исполнить завет своих царственных предков — завет освобождения единоверного и родственного Твоему народу племени.

Но я понимал, что Твое царское решение не может последовать мгновенно и что моя скромная задача состоит в том, чтобы удерживать напор мусульманских сил на страну, вверившую мне свою защиту, пока не раздастся Твое царственное слово.

Не победы и славы искал я, становясь во главе мирных пахарей, взявшихся за оружие против в тридцать раз сильнейшего врага.

Когда небольшая Сербия объявила Турецкой Империи войну, немного было в Европе людей, которые не считали бы ее существование днями, помня, как недавно еще в течение нескольких недель решалась участь первостепенных держав, равносильных противников.

Я твердо верил, Государь, в Твое предназначение, и эта вера спасла нас.

Одинокая Сербия, отрезанная от всего света строгою блокадою, вела борьбу против всего мусульманского мира в течение четырех месяцев. День ото дня борьба становилась труднее, по мере того, как мусульмане спешили тысячами с трех частей света на помощь своим единоверцам, а христиане оставались равнодушны к неравному спору. Русские крестоносцы, прибывавшие сюда только десятками, составившие в командуемом мною ополчении всего с начала войны 640 офицеров и 1806 нижних чинов, не могли, конечно, на весах войны иметь решающего значения.

Сербский народ, обращавший свой умоляющий взор к северу и не видя оттуда помощи, поник головою, и вся моя надежда избежать погрома возлагалась на перемирие, но оно состоялось уже тогда, когда мы были раздавлены непомерным превосходством неприятельских сил.

Перед взятием Джуниса на Мораве было сосредоточено турецких войск около 104 тысяч при 250 крупповских орудиях и осадном парке, которым мы могли противопоставить 28 тысяч человек при 120 орудиях.

Окончив свою скромную задачу, я дерзаю повергнуть на Всемилостивейшее Твое воззрение, Государь, настоящее положение этой страны, чающей от Тебя свое спасение от врагов внешних и от неустройств внутренних.

Сербия истощена непомерным напряжением сил в неравной борьбе. Три округа: Зайчарский, Княжевацкий и Алексинацкий — обращены в пустыни. Население, равно как и болгары, бежавшие от турецких зверств, в числе от 200–300 тысяч, удалилось в соседние округа и при наступившей зиме остается большею частью без крова. Уведенные стада, составлявшие единственное обеспечение от голода, с прекращением подножного корма гибнут, и прокормление пострадавших жителей должно лечь всей тяжестью на жителей более удаленных от военных действий местностей. Казна истощена совершенно.

Но, несмотря на бедственное свое положение, я уверен, что сербский народ по первому Твоему, Государь, слову сделает последнее напряжение, чтобы по мере сил своих принять участие в выполнении предназначенной Тебе великой цели и по Твоим мудрым указаниям возродится к новой жизни.

17 ноября 1876 г. г. Белград. Верноподданный слуга Михаил Черняев, отставной генерал-майор».

Приблизительно тогда же, то есть в ноябре, русское правительство вызвало М. Г. Черняева в Кишинев с целью возложить на него поручение к правительству Сербии, содержание которого он не одобрил и поэтому решительно от себя отклонил.

На его просьбу о разрешении остаться в России ему был назначен местожительством Киев, тогда как семья и все его политические и дружеские связи были сосредоточены в Петербурге и Москве. В пребывании в Одессе, ближе к будущему театру военных действий, ему тоже было отказано и оставлено на выбор или Киев или отъезд заграницу. Он, скрепя сердце, предпочел последнее.

Опять Вена, Прага, Париж, Лондон и остров Уайт, — таковы были этапы его невольного скитания.

4/22 декабря М. Г. Черняев писал из Вены И. С. Аксакову: «Положение в Сербии очень натянутое. Если правительство наше не окажет действительной помощи сербам, то они сами с 2 000 наших добровольцев продолжать войны не могут. Говорят, что об этом Сербия официально заявила нашему генеральному консулу. Отправка туда генерала Никитина^[66] без достаточных средств сразу поставила его как относительно добровольцев, так и в отношении сербского правительства в фальшивое положение. Вследствие этого он не мог действовать самостоятельно и вынужден был улаживать дела. Если бы я имел этот миллион рублей в начале войны, то мог бы сделать из Сербии послушное орудие в руках русского правительства, теперь эти средства недостаточны, а через два месяца никакие уже средства не помогут. Одно поощрение к борьбе со стороны русского общества без действительной, сообразной с потребностями помощи повело к настоящим недоразумениям между русскими и сербами. Пополнить этот пробел лежит теперь всецело на нашем правительстве. Независимо от материальных средств необходимо также, чтобы дипломатия наша положительно высказала свое мнение относительно тех выгод, которые в случае успешного исхода войны Россия обещать может. Невозможно в этом случае ставить Сербию в менее выгодные условия, нежели Румынию, то есть независимость с титулом королевства и территориальное увеличение. Чтобы поощрить народ воевать, надо указать ему существенную цель, а не пресловутое status quo ante. Вследствие вассальных отношений к Турции, Австрия, благодаря трактатам с нею, сделала Сербию свободным для себя рынком для сбыта своих произведений. В стране не может развиться ни одна свободная промышленность».

Из Сербии М. Г. Черняев отправился в Прагу через Вену, чтобы ознакомиться с настроением чехов в общеславянском вопросе. Остановившись в гостинице, это было в самый Рождественский сочельник, он пошел в православный храм к всенощной. Церковная паперть при его выходе была окружена массой народа. Вся Прага желала видеть представителя славянской солидарности.

На площади перед гостиницей, оцепленной полицейскими, сопровождавшая М. Г. Черняева толпа увидела отряд артиллерии при нескольких орудиях. Пройдя беспрепятственно в свой номер, он принял несколько поспешивших к нему видных чешских политических деятелей. Оживленная с ними беседа была внезапно прервана вошедшими в комнату австрийскими чиновниками, которые потребовали от М. Г. Черняева немедленного выезда из пределов Австрии.

Никакие протесты, никакие ссылки на законность своих документов действия не возымели. Опасаясь сочувственных демонстраций толпы, М. Г. Черняеву было предложено покинуть гостиницу задним ходом. Здесь на узкой улочке стояла карета при трех полицейских, доставившая М. Г. Черняева до вокзала. В пути до французской границы его сопровождали два жандарма.

Франция в 1876 г. только что оправлялась от войны 1870 г., когда Пруссия отторгла от нее Эльзас и Лотарингию. Поглощенная залечиванием своих ран, она почти не обращала внимания на внешнюю политику и, в частности, на славянский вопрос. Однако французская столичная пресса сочувственно отметила приезд М. Г. Черняева в Париж, а одна из газет со свойственным французам остроумным легкомыслием, описывая сербско-русского генерала, сообщала читателям, что нос его чует турка (flaire le Turc).

За несколько дней до знаменательного выхода в Кремле, на обеде в Лондоне у лорда-мэра премьер-министр Биконсфильд-Дизраэли грозил, что Англия пойдет, не колеблясь, войной на ту державу, которая решится нарушить мир в Европе. Ясно было, что стрела его ненависти была направлена на Россию, покровительницу славян. Но оппозиция с Гладстоном во главе была другого мнения и звала М. Г. Черняева в Англию, где он стал предметом больших оваций.

В конце зимы 1876 г. Великий Князь Николай Николаевич Старший, ввиду предстоящей войны, отправился в Кишинев для устройства там помещения для Государя и своей ставки.

Глава девятая: Россия объявляет войну Турции. Возвращение М. Г. Черняева в Россию. Прием его Государем и Вел. Кн. Главнокомандующим. Посылка на Кавказ. Прием Вел. Кн. Наместником. С. Стефан и Берлинский трактат. Письмо Катаржи. Подношение чехов. Поездка в 1880 г. в Сербию. Стихотворение «Руевица».

12-го апреля 1877 г. в Кишиневе в присутствии Государя перед фронтом армии Архиепископ Павел прочел манифест об объявлении войны Турции.

Осведомленный о великом событии по газетам, М. Г. Черняев поспешил вторично проситься на родину. Разрешение это он получил без промедления, но с требованием явиться прямо в Кишинев, иначе, сообщалось ему, он будет немедленно арестован.

«На девятый день после объявления войны, — повествует он^[67], — я приехал уже в Кишинев. На вокзале я встретился со Столыпиным, который впоследствии получил в командование корпус. На его вопрос, где я остановлюсь, я ответил, что остановлюсь в гостинице. „Остановитесь у меня, — предложил мне Столыпин, — так как мне уже отведена квартира. В Кишиневе все дома уже переполнены, — продолжал он, — так как Государь уже приехал, а с Ним и весь его громадный штат“.

16-го апреля в 5 часов утра я лежал еще в кровати в той самой комнате, где спал и Столыпин, как вдруг меня будят, и денщик мне объявляет, что за мной явился жандармский полковник. Мне мелькнула мысль, что меня хотят арестовать и куда-нибудь сослать. На столике подле меня лежали мои бумаги — я бросился их складывать и разбудил Столыпина, прося его в случае моего ареста дать знать об этом моему семейству.

Он не хотел верить, чтобы тут мог быть какой-нибудь подвох. Оказалось, что жандармский полковник явился с приглашением мне явиться в то же утро, к девяти часам к генералу Мезенцову. Тут я успокоился и накинулся на жандарма, зачем он разбудил меня в такую рань. Тот стал извиняться и заявил, что сделал это потому, что в этот ранний час наверняка мог застать меня дома. Отправляюсь к Мезенцову^[68]. Он мне объявляет, что Государь меня примет в это же утро за полчаса до общего приема, но приказал меня предупредить, чтобы я в разговоре с Ним не был бы строптив. — Это уже Бог знает что, — возразил я Мезенцову. Неужели уже дошло до того, что сомневаются в моей способности и умении говорить с Государем.

Будучи в отставке, я отправился во фраке. Государь встретил меня стоя и не протянул мне руки. Показался мне Он сильно изменившимся, в особенности глаза Его приняли болезненное, блуждающее выражение.

— Ты Меня обманул, — встретил меня Государь укором. — Ты дал слово не ездить в Сербию.

— Я дал слово Вашему Величеству, — возразил я, — не ехать к герцеговинам, которых Ваше Величество назвали разбойниками. Я был в Сербии.

— Да, но зачем ты провозгласил Милана королем. Ты мне наделал этим много беспокойства и тревоги.

— Я не видел, Ваше Величество, другого средства заставить Сербию продолжить борьбу. Мне надо было указать им цель, ради чего вести кампанию. Объявив князя Милана королем, я им показал эту цель, цель полной независимости Сербии.

— Но ты был потом в Праге. Ты меня чуть не поссорил с моим другом и соседом императором австрийским, — сурово продолжал Государь.

— Я действительно был в Праге, Ваше Величество, но так как я в то время был проводником славянской идеи, то мне надо было посетить австрийских славян, чтобы узнать направление их умов и отношение к той идее, за которую я боролся. Теперь же, когда дело независимости славян Вы, Государь, взяли в свои могущественные руки, я отошел от дел.

— Ну, оставим все это. Не будем больше говорить о том, что было. Я постараюсь забыть все это. Я тебя извиняю и прощаю. Завтра будет отдан приказ об определении тебя на службу. — Государь закончил разговор, протянув мне руку.

18-го апреля я был определен на службу, а на следующий день вновь явился к Государю, взяв мундир у генерала Дохтурова, который оказался мне и узок, и короток в рукавах. Заметив это, Государь шутливо сказал, что я скорее похож на полицмейстера, чем на боевого генерала. Затем, пройдя дальше, обернулся и ласково, видимо, стесняясь, как бы мимоходом говорит: „Я тебя посылаю на Кавказ, ты служил там и хорошо знаешь край“. — Я побледнел. Удаление на Кавказ, и откуда же, из славянских земель, где я приобрел доверие и знал противника, против которого должна была теперь действовать наша армия, а не сербская милиция, вооруженная подаренной ей нами старой севастопольской артиллерией. Это была уже ко мне решительная немилость.

— Я за Кавказом не служил, Ваше Величество.

— Но все-таки, — продолжал Государь, — явись к военному министру, он даст тебе распоряжение по этому случаю. Впрочем, нет, не ходи (Государь вспомнил враждебное отношение ко мне военного министра), он тебе напишет.

Распоряжение об удалении меня с главного театра войны на Кавказ было принято мною за происки моих недоброжелателей, происки, которым Государь против своей воли уступил. Сделано это было также под влиянием австрийского военного агента, через которого Австрия хлопотала удалить меня подальше от славян, за освобождение которых Россия решила продолжать войну, начатую сербами под моим начальством.

Представлялся я также Великому Князю Николаю Николаевичу. Главнокомандующий принял меня радушно, встретив словами:

— Ну вот, мы начинаем войну, ты доволен?

— Это зависит от того, с чем вы ее начинаете.

— Под моим начальством будет 200 тысяч человек.

— В таком случае вы будете разбиты. — Великий Князь даже привскочил.

— Как ты говоришь мне, что я буду разбит, когда ты так долго держался со своими сербами.

— Вам нужна армия в 500 тысяч, иначе вам не дойти и до Балкан.

— Я не думаю останавливаться перед Балканами, — возразил Великий Князь, — а намерен дойти до Константинополя.

— Если так, — повторил я настойчиво, — вы будете разбиты, потому что ваша армия ничтожна ввиду многочисленной турецкой армии и ввиду обширности театра военных действий.

Великий Князь не хотел со мной согласиться, но дважды просил Государя оставить меня при нем, на что дважды получил решительный отказ.

Между тем Великий Князь Наместник был по обычаю спрошен телеграммой, желает ли он принять меня в свой кавказский корпус. Ответ последовал в следующих выражениях: „Зная независимый характер Черняева, боюсь недоразумений, кроме того, все командования уже розданы, и я стесняюсь взять у кого-нибудь начальство, чтобы передать его Черняеву“.

Вопреки такому ответу Великого Князя Михаила Николаевича, меня все-таки послали к нему на Кавказ. Застал я Великого Князя в Александрополе. Принял он меня чрезвычайно сухо, если не грубо, и стал рассказывать о том, что у него дела идут отлично, что победа следует за победой. О действительном ходе дела я уже знал.

— Ваше Высочество, не стесняйтесь мною, я приехал сюда по воле Государя, а не за орденами и отличиями.

— В настоящее время, — возразил Великий Князь, — у меня нет ничего, что бы я мог предоставить вам в командование, а когда будет вакансия, я вам дам назначение согласно вашему чину.

Будучи в чине генерал-майора, по этому заявлению мне предстояло получить не более бригады. Мне пришлось вернуться в Александрополь при госпиталях, не получив никакой части»^[69].

Это тяжелое положение и томительное бездействие побудило М. Г. Черняева под предлогом лечения отпроситься у Великого Князя Наместника в Пятигорск на воды, где он и пробыл до окончания русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Между тем на Балканском полуострове русские войска после начальных неудач и тяжких потерь, предсказанных М. Г. Черняевым, победоносно дошли до порога Константинополя.

Казалось, силою и славою венчается тысячелетняя история России, которой совместно с освобожденным славянством предстоит расцвет небывалый, расцвет духовный и материальный. Ключ от Черного моря, моря Славянского, переходил в руки великой славянской державы.

Русские войска стояли в Сан-Стефано и рвались к занятию Константинополя. В пятнадцати верстах от него в Чаталдже находился Скобелев со своей дивизией. «У меня сорок тысяч человек. Я через три часа могу взять город», — сказал он Немировичу-Данченко.

«Михаил Дмитриевич, — много позднее, в дружеской беседе спросил его М. Г. Черняев, — как вы не заняли Константинополя?» Тот весь встрепенулся, затем, подумав, ответил: «Да, вы правы, надо было его занять, да я не решился».

Вытеснение Оттоманской империи из пределов Европы казалось в тот момент столь естественным, что Султан со своими ценностями и архивами покинул Константинополь. На азиатском берегу для него был выстроен временный дворец, а новая его столица предполагалась в Брусе.

Перу, главная улица Константинополя, украсилась трибунами для зрителей по случаю ожидавшегося торжественного вступления в город русских войск. Это казалось вполне естественным завершением русских побед, как и заключение мира с Портой без посредников.

19 февраля 1878 г., в годовщину освобождения крестьян, в Сан-Стефано между Россией и Турцией были подписаны «основания мира и акт перемирия».

Но Англия, послав 6 мониторов в Мраморное море, где их можно было просто было запереть, стала грозить России войной. Тогда Александр II пожелал выработать окончательные условия мира с Портой совместно с другими великими державами.

Это было учтено Бисмарком как слабость, как стремление России избежать нового кровопролития. На Берлинском конгрессе русский представитель князь Горчаков, глубокий старец, не мог парировать ненависть железного канцлера, который при поддержке Дизраэли и Андраши стремился уничтожить по возможности плоды русских побед и умалить влияние России на Балканах.

Сознавая свой дипломатический разгром в Берлине, в докладе Государю князь Горчаков покаялся в том, что Берлинский Трактат представляет самую черную страницу его служебной карьеры.

Однако как ни старался европейский концерт под главенством Бисмарка навредить России и Славянству, все-таки русская кровь пролилась не даром, и на Балканах произошли существенные изменения, облегчившие положение христианского населения.

Из болгарских и македонских областей было образовано Болгарское княжество. На Балканах к югу от него создана была Восточная Румелия, автономное губернаторство, подчиненное Порте и населенное теми же болгарами. Румыния была вознаграждена Добруджей.

Черногория получила на юге незначительные территориальные прирезки с портом Бар на Адриатическом море. Босния и Герцеговина перешли во временное управление Австрии. Что же касается Сербии, то она могла вполне ожидать лучшей участи. Она начала войну за свое и братьев своих освобождение, и она вела эту непосильную борьбу до своего полного разорения и истощения.

18-го февраля 1877 г., то есть после четырехмесячного прекращения военных действий, князь Милан заключил с Портой мир на условиях status quo ante bellum. «Князь был вынужден, вопреки своему желанию, принять предложенный турками мир, — пишет полковник Катаржи^[70] М. Г. Черняеву. — Он подписал его с растерзанным сердцем. Я был свидетелем его отчаяния, но другого выхода у него не было. Он писал Государю (говорю это Вам конфиденциально), заклиная его высказать откровенно свои намерения относительно Сербии, которая готова возобновить неравную борьбу, если ей дадут реальную надежду на денежную помощь. Ответ воспоследовал следующий: „Сербия самостоятельная распорядительница своей судьбы. Пусть заключает мир или продолжает войну соответственно своим интересам“»^[71].

Три дня после падения Плевны, то есть 1-го декабря 1877 г., Сербия возобновила войну с Портой. 23-го числа того же месяца генерал Гурко занял Софию и вошел в связь с сербскими войсками, которые овладели Пиротом и Нишем.

Эти города вошли в состав сербского княжества с прирезкой территории на юге из области Старой Сербии. Но в трогательной заботе о больном человеке, как тогда называли Порту, европейский концерт оставил за ней Новобазарский дефилей, чтобы не разрывать связи между владениями султана и Боснией и Герцеговиной, хотя и присужденных управлению Австрии. Этой мерой Сербия и Черногория были лишены общей границей по реке Лиму.

В августе 1878 г. русские войска начали покидать свои позиции под Константинополем, что вызвало следующую остроту у английского дипломата Лоярда: «Когда Галлы взобрались на Капитолий — закричали гуси, и мы поступили как гуси^[72], и русскими овладел страх».

В России вообще, а в патриотических кругах в особенности, положения Берлинского Конгресса произвели удручающее впечатление, не были удовлетворены и славяне.

Ив. С. Аксаков в Московском благотворительном обществе при переполненном зале с пафосом искреннего отчаяния набросал картину умаления России, а с нею и судьбы славянства. За это выступление он был временно сослан в свое подмосковное имение Варварино.

М. Г. Черняев после томительного пребывания на Кавказе, не получив там никакого командования, вернулся в Москву.

Популярность его, как борца за славянскую идею, настолько живо укоренилась в то время в сознании русского народа, что стоило ему появиться на улицах древней русской столицы, как немедленно вокруг него собиралась толпа, устраивавшая ему овации.

«Я сам видел, — вспоминает Дм. Любимов на страницах газеты „Возрождение“, — как тысячами народ бежал за ним в Москве по Театральной площади».

Приблизительно в это время в Москву прибыла депутация от чешского народа и в зале гостиницы «Московский Базар» в присутствии членов Славянского комитета с И. С. Аксаковым во главе поднесла М. Г. Черняеву почетную саблю с надписью на клинке с одной стороны: Славянскому герою М. Г. Черняеву, с другой — Христианству, Человечеству, Братству.

«С великим одушевлением, — говорилось в чешском адресе, — мы следили за всеми вашими начинаниями, за всеми сражениями, которыми вы предводительствовали. Умение, с которым Вы во время самой войны, составляли отдельные полки и устраивали целую армию; сила, с которою Вы преодолевали столь многочисленные препятствия, встречаемые на своем пути; устойчивость, с которой Вы побороли все, что в самом начале угрожало подавить только что начатую войну; Ваша личная храбрость и опыт, с которым при многочисленных препятствиях Вы столь долго противостояли всем нападениям с молодою, в боях неопытною армией при огромном перевесе враждебных сил и с успехом защищали вверенную Вам землю: это все мы видели, это уважали, это наполняло нас признательностью, любовью и почтением к Вам и пробуждало явную признательность всюду, где только делалось известно о Ваших делах. И хотя и не было возможности сербским отрядам устоять при наступлении многочисленных турецких войск, хотя боевое счастье склонилось на одно мгновение на другую сторону, обстоятельство это не уменьшило Ваших заслуг и не сделалось препятствием недалекого, Бог даст, освобождения всех балканских славян.

Ваша деятельность в этой войне останется навсегда записана со славою в истории славянских народов. Благословлять будут, прежде всего, Вашу решимость, с которою Вы без колебаний подвергли опасности и жизнь Вашу, и имя вождя, прославившегося победоносными сражениями в далекой Азии, и начали войну за родных братьев, за дело славянской взаимности.

Благословлять будут Вас за то, что началом этой войны и Вашим примером Вы вызвали во всем русском народе святой порыв в пользу притесненных братьев и всего славянства.

Уже за одно то, что Вами вызван был русский народ на всемирную арену, следует Вам благодарность всех славянских народов.

По этой причине, признательные за то, что Вы, Милостивый Государь, совершили в войне Сербии с Турцией, мы, чехи, мы, чехославяне, подносим Вам почетную саблю.

Да будет она Вам на все времена воспоминанием 1876 года и всех его событий. Да будет она свидетельством и доказательством того, что мы следили за этой войной так, как если бы мы сами принимали в ней участие. Да будет Вам она доказательством того, что то, во имя чего Вы выступили и за что Вы решились жертвовать жизнью, имеет своим сторонником весь чешский народ в Чехии, Моравии, Силезии и между Словаками, и что мы этой мыслью живем тем более, чем затруднительнее нам приходится сражаться за сохранение нашей чешскославянской народности»^[73].

В кратком ответном слове М. Г. Черняев поблагодарил чешскую депутацию «с душевною отрадою за драгоценный дар, принимаемый им как видимый знак окрепшего в чехах сознания славянской взаимности».

Пребывая в Москве после вынужденного бездействия на Кавказе во время войны, М. Г. Черняев не видел для себя никакого движения по службе, никакого интересного назначения. Поэтому он вышел в отставку, желая хоть свободно располагать собою. Это давало ему также возможность беспрепятственно выехать заграницу. Судьбы славянства и среди него особенно сербского народа, разумеется, продолжали волновать М. Г. Черняева, тем более что Князь Милан решительно перекинулся в сторону Австрии, подвергая преследованию русофилов, возглавляемых Митрополитом Михаилом.

Таковы были печальные вести из частных источников и газет, приходивших в Россию из Сербии.

В 1880 г. в Сербии предполагалось провести первую железнодорожную линию. Кому будет отдана концессия и какое она примет направление, конечно, имело весьма важное значение для княжества.

Политическая же программа М. Г. Черняева после Берлинского конгресса складывалась определенно в пользу сближения России, славянства и Франции, где тоже созревали симпатии и искания опоры в великой северной державе, вылившиеся в Франко-Русский союз при Императоре Александре III.

Намереваясь провести дело француза Бонту, бравшегося за постройку железной дороги в Сербии, М. Г. Черняев хотел спасти ее от политического и экономического гнета Австрии.

Но, кроме этого, политического шага, уезжая в Сербию, он задумал еще исполнить благоговейный долг — поставить памятник русским воинам, павшим за сербскую свободу. Достаточная сумма денег была им быстро собрана по подписке в России.

В Сербию он въехал с юга и остановился в Нише, откуда на него еще так недавно мусульманская сила посылала полки за полками.

Сюда М. Миятович, редактор «Истока», Воин Радулович, Лазарь Трифкович, С. Х. Тома во главе 62 лиц прислали ему следующее приветствие из Белграда: «Глубокоуважаемый Михаил Григорьевич, мы славяне-сербы, посылаем Вам, наидостойнейшему Славянину Руссу, наш сердечный поклон. Мы ждали Вас на берегу Савы, а некоторые из нас отправились даже в Панчево, чтобы лично выразить Вам свою радость по случаю Вашего приезда к нам. Но нашему славному Нишу было суждено впервые радоваться.

«Те, кто со слезами сеяли, с радостью будут жать». Вы с нами со слезами сеяли — теперь порадуемся вместе нашей жатве. И хотя жатва наша не была обильна, а плевелы уменьшили ей плодоносность, мы все-таки надеемся, что земля наша, обработанная с таким напряжением, принесет богатый плод. Тогда мы опять будем ликовать и радоваться. И если тогда Вас не будет с нами, мы всегда с любовью и гордостью будем вспоминать имя верного славянского сеятеля — вспоминать имя Ваше, доблестный Михаил Григорьевич, и мысленно посылать Вам нашу признательность и наши искренние пожелания.

Мы, белградцы, ждем Вас и надеемся, что наше ожидание не окажется напрасным».

С горячностью и впечатлительностью, как будто бы дело шло о его личной судьбе, воспринимал М. Г. Черняев все, что касалось России, влияние которой решительно вытеснялось на Балканах.

Приехав из Ниша в Белград и ознакомившись с политической обстановкой, М. Г. Черняев писал в Москву И. С. Аксакову: «Сербия буквально обратилась в австрийскую провинцию, а князь Милан в австрийского чиновника, надрывающегося показать свою преданность Габсбургскому дому. Барон Герберт неограниченный здесь хозяин, под покровительством которого сербский князь сорит напропалую австрийскими дукатами».

М. Г. Черняеву казался неминуемым государственный переворот, как только народ очнется и придет в себя от неожиданности, а объединение всего сербского племени, кроме Черногории, он считал почти совершившимся фактом.

В этих обстоятельствах временно ограничить русскую миссию одним секретарем он считал и внушительнее, и осторожнее.

Любезно принятый князем, после первой же с ним беседы, М. Г. Черняев понял, что ни о какой французской концессии не может быть и речи.

«Железную дорогу сербскую, — пишет он Аксакову, — Князь Милан отдал венгерцам. Она составит одну общую дорогу от Пешта^[74] до Враньи. Остается только Народной Скупщине утвердить, что, быть может, на днях и последует. Банк, взявшийся реализовать капитал, есть австрийский, клерикальный поземельный банк в Вене (Ландербанк). Грустно, грустно, тысячу раз грустно», — так заканчивает свое письмо М. Г. Черняев.

России война с Турцией стоила четыреста тысяч жизней и миллиард триста тысяч рублей для порабощения Австрией западной половины Балканского полуострова. Эти трагические последствия М. Г. Черняев приписывал непониманию исторических путей России тогдашнего петербургского правительства.

Место для памятника М. Г. Черняев выбрал в расстоянии приблизительно полкилометра от Алексинаца, на склоне Руевицкого хребта, откуда открывается чудный вид на лежащий внизу город, окруженный с запада амфитеатром горной цепи. Слева от него по обширной равнине серебряной лентой вьется уходящая вдаль Морава.

Памятник представляет собой высокий обелиск, увенчанный крестами. На цоколе стоят надписи на русском и сербском языках: «Больше сея любви никто не имат, да кто душу свою положит за други своя». Иоанна гл. 15 ст. 13 й. «Памяти павших в боях русских добровольцев, пришедших на помощь сербам во время неравной борьбы их против турецкой империи в 1876 г. Сооружен соотечественниками в 1880 г.».

Вдохновившись воспоминаниями недавней борьбы, один сербский поэт по случаю освящения памятника написал следующее глубоко прочувственное стихотворение:

Летопись Славянской жизни,

Повесть славы и страданья,

Запиши на память внукам

Братьев светлые деянья.

Издалека, где привольно

Днепр, Нева и Волга льются,

В бой с турецкой силой злою

Стаи соколов несутся.

Первый дал пример Черняев,

И к народному герою

Рать слеталась удалая:

Положить конец разбою,

Иль над Сербскою Моравой,

Мстя за братскую невзгоду,

Пасть во славу веры правой,

Пасть за милую свободу.

И обет свой вольный, славный

Братья свято извершили —

В споре с силою неравной

Буйны головы сложили...

В Руевице, где немало

Русских витязей удалых

В лютой битве грозно пали,

Днесь для тризны величавой

С светлым чувством собралися

Дети вольной Шумадии

И Москвы золотоглавой.

И святой их гроб — ту землю,

Где их кости опочили, —

Светлой данью скорби братской,

Слез росою омочили.

И, грядущему на память,

Поздним внукам в назиданье,

Стройный памятник воздвигли —

Дел их славных воздаянье,

Да отныне Руевица

Внукам, правнукам вещает:

Здесь три тысячи отважных

Братьев Русских почивает,

Что приспели вольной волей

В помощь сербскому народу

Отомстить его обиды,

Отстоять его свободу.

И святая эта жертва,

Их посев у нас кровавый,

Отрадится нам свободой,

А всему Славянству славой.

Глава десятая: Кончина Государя Александра II. Мнение М. Г. Черняева о перенесении столицы в Киев. Назначение его Туркестанским генералом-губернатором. Конфликт с К. П. Кауфманом. Деятельность М. Г. Черняева в Туркестане. Конфликт с афганцами. Вызов М. Г. Черняева в Петербург и внезапное отозвание его из Туркестана.

Первое марта ошеломляющим впечатлением пронеслось над Россией. Отступление от врат Константинополя, полу решение рокового, вековечного для России Восточного вопроса остановило развитие и широкий размах русских сил, в творческом созидании коих потонуло бы всякое противодействие и подпольный протест. Задумываясь над судьбами России, так мыслил М. Г. Черняев.

Благодетельной государственной мерой, особенно при обладании Константинополем, он считал перенесение столицы из Петербурга на благодатный юг в Киев, светлую колыбель русской истории.

«С эпохи призвания варягов, — писал он, — у нас было пять столиц: Новгород, Киев, Владимир, Москва и Петербург. Это кочевание замедлило наше развитие, но сохранило нам энергию молодого племени, способного выработать свою самостоятельную культуру и выполнить свою историческую задачу. Петербургский период есть период воспитательный. Правительство само училось в Европе и старалось это целиком передать народу. Отношение его к народу было отношение учителя к ученикам. Эта педагогическая роль Петербурга в течение полутораста лет до такой степени всосалась в кровь и плоть его обитателей от мала до велика, что глубоко проникла в его болотную почву, пропитала стены его зданий, заразила воздух.

Поэтому какими бы умными людьми ни были составлены реформы, они всегда будут проникнуты школьным духом, грешащим против действительности, и какими бы вольностями правительство ни наделяло бы народ, оно не перестанет к нему относиться как к малолетнему и незаметно для себя будет разрушать то, к чему стремится.

С перенесением же Престола в Киев остзейский и польский вопросы падут сами собой, влияние наше на ход дела в Турции и Персии удесятерится, Кавказ сделается русским, и наши владения в Средней Азии получат должное развитие и упрочатся за нами.

В экономическом отношении богатства Кавказа, Дона, Крыма и всего юга поправят наши финансы и дадут средства устроиться на новом месте. Но главная наша выгода будет моральная, ибо выступят такие силы, которые отживший и всегда чуждый России Петербург вызвать не может».

Вступление на Российский престол императора Александра III-го ознаменовалось для М. Г. Черняева большим событием. Еще будучи наследником, во время сербско-турецкой войны 1876 г. Александр III-ий высказывал М. Г. Черняеву искреннее благоволение.

Теперь же, когда скончался долго болевший генерал-губернатор Туркестана К. П. Кауфман, 15 лет управлявший краем, выбор Государя на его должность совсем неожиданно для чиновных сфер Петербурга пал на проживавшего в Москве отставного генерал-майора М. Г. Черняева, бывшего в опале в предыдущее царствование за возглавление славянского движения.

Здесь кстати будет рассказать об эпизоде, разыгравшемся между покорителем Туркестана и его первым генерал-губернатором.

Мистер Скайлер, секретарь американского посольства в Петербурге, отправился в качестве туриста в Туркестан и в «Нью-Йорке Геральд» напечатал длинную статью, раскритиковавшую все управление К. П. Кауфмана.

М. Г. Черняев, будучи в то время редактором «Русского мира», перепечатал в своей газете эту статью полностью. Набросанная в ней картина управления Туркестаном произвела в Петербурге сильнейшее впечатление.

Однако никакой полемики или ответа на нее со стороны К. П. Кауфмана не последовало. Но, откопав в Оренбургской казенной палате какой-то старый счет времен покорения Туркестана, т. е. 1865 г., при котором не нашлось оправдательного документа, он предъявил М. Г. Черняеву взыскание в 3931 рубль по этому делу. Полиция с исполнительным листом явилась в редакцию «Русского мира» и описала ее мебель.

Вскипев негодованием и гневом, М. Г. Черняев обратился к тогдашнему петербургскому градоначальнику Ф. Ф. Трепову. «Взыскание я остановлю, — был ответ Ф. Ф. Трепова, — а вам советую обратиться с заявлением по начальству, то есть в управление Главного Штаба».

Написано оно было приблизительно в следующих выражениях: «Генерал-адъютант К. П. Кауфман, обставленный в Туркестане с царской роскошью, сделал на меня начет в 3931 рубль. По случаю десятилетней давности я решительно не помню этого расхода. В уплату его могу предложить мою пенсию, оставив себе утешение, что покорение Туркестана сделано мною не только на медные деньги^[75], но и на собственный счет.

О моем же образе жизни в крае свидетельствует сохранившаяся в Ташкенте землянка, в которой я жил. В заключение скажу, что для всех формальностей есть мера, преступать которую безнравственно». На это заявление М. Г. Черняева начальник главного штаба граф Гейден сообщил ему слова Наследника: «Прекратить эту мерзость против Черняева».

Сделавши вышеприведенное отступление от хронологического порядка, вернемся к 1881-му году, лето которого М. Г. Черняев со своей семьей проводил в имении Вишняковых, недалеко от станции Подсолнечной Николаевской железной дороги.

Крестьяне окольной деревни того же наименования построили у себя большой каменный храм, но духовное начальство отказало им в открытии прихода под предлогом, что это отвлечет доходы от соседних бедных церквей. Крестьяне, отчаявшись в своих ходатайствах, уже собирались было подавать прошение на Высочайшее имя, как прослышали о пребывании вблизи на даче М. Г. Черняева, отправили к нему ходоков, а он со свойственной ему добротой и редкой отзывчивостью принял в этом деле горячее участие, обратившись к местному епископу и к обер-прокурору Св. Синода К. П. Победоносцеву.

В январе 1882 г., уже уехав в Петербург, и мыслями и чувствами уйдя в открывшуюся для него увлекательную деятельность в Туркестане, он не забывал крестьян села Подсолнечного. «Не признаете ли возможным, Иван Сергеевич, — писал он Аксакову, — напомнить Константину Петровичу (Победоносцеву) его обещание^[76]. Препровождаю также письмо Митрополита Михаила (сербского), — продолжал он там же, — который оставлен совершенно без всякой поддержки на жертву сербским либералам и австрийским татарам. Его лишили даже заслуженной им пенсии, таскают в полицию для допроса по поводу его сношений с Россией и подвергают всем возможным унижениям. Мы пошумели немного и потом успокоились, предоставив его своей судьбе. Теперь ввиду событий^[77] по соседству с Сербией и краха Бонту, за которым, вероятно, последует перемена министерства, преследовавшего Митрополита, быть может, своевременно будет поддержать его хотя бы материально.

Мне кажется, это тем более необходимо, что преемник Михаила личность весьма сговорчивая на всякие уступки.

Я надеюсь после 1-го числа вырваться отсюда^[78], хотя на время. Назначение мое в Туркестан уже решено, но канцелярская формалистика еще мешает появлению приказа».

Перед отъездом в Туркестан М. Г. Черняев снова был принят Государем, закончившим свою продолжительную беседу таким заветом: «Сделайте так, чтобы эта окраина^[79] была не бременем для России, а служила бы ей на пользу».

В этих знаменательных словах указывалось вкратце суть и цель управления краем и осуждалось ложное его управление в прошлом.

Как только газеты возвестили о назначении М. Г. Черняева туркестанским генерал-губернатором, он стал получать много приветствий, среди которых оказалось следующее стихотворение Александра Слуцкого из Коломны:

Десницей Вышнего хранимый

В огне бесчисленных боев,

Счастливый путь, герой любимый,

С Тобой народная любовь.

Бог помощь на служенье новом

В край, завоеванный Тобой!

Ты предстаешь в венке лавровом

В сиянии славы над главой!

Архистратига Михаила

Покров небесный над Тобой!

С Тобой надежнейшая сила —

Любовь народная с Тобой.

Из Оренбурга до Ташкента в 1882 г. железной дороги не существовало, а поэтому этот длинный путь приходилось делать на лошадях, в экипаже.

Приехав в Ташкент, М. Г. Черняев нашел там за 16 лет своего отсутствия большие перемены. Вместо землянки, в которой он когда-то жил, в его распоряжении оказался великолепный генерал-губернаторский дом с флигелями, с двумя огромными, как во дворце, залами для больших приемов и с двумя зимними садами с фонтанами и тропическими растениями.

Изобилуя водой, которая так ценится в этом знойном климате, прекрасный парк примыкал к дому. Его пересекала главная река Ташкента — Боссу, образовавшая каскады, в тени раскидистых деревьев било несколько фонтанов, на пруду плавали лебеди. Большая оранжерея и множество цветов дополняли красоту парка.

Назначив в продажу, как излишнюю роскошь, генерал-губернаторскую дачу в окрестностях Ташкента, М. Г. Черняев перевел оттуда в парк зверинец, состоявший из лебедей, куланов (дикая лошадь) и моравов (род больших оленей), ставших ручными. Хищных же зверей, медведей и рысей, он продал жившему в Ташкенте Великому князю Николаю Константиновичу.

Ташкент ко времени приезда М. Г. Черняева состоял уже из двух совершенно разных городов, расположенных рядом друг с другом. Сартовский, туземный Ташкент, громадный азиатский город со ста тысячами жителей, кривыми, грязными зимой, пыльными летом улицами, громадным базаром, состоящим из плохих лавчонок. Есть несколько интересных мечетей и медресе (туземных школ). Русский Ташкент, выросший после покорения края М. Г. Черняева, — город чиновный, с широкими прямыми улицами, обставленными небольшими одноэтажными домами, окруженными садами.

Из зданий выделялись в то время только шесть корпусов мужской и женской гимназии. Собор строился, но не был еще окончен, как и военное собрание.

В единственном двухэтажном доме купца Заха внизу помещался лучший магазин, где можно было достать всевозможные товары от бархата до веревок.

Все улицы русского Ташкента обсажены с двух сторон пирамидальными тополями, под которыми проведены глубокие оросительные канавы с проточной водой. Туземный Ташкент так же, как и русский, имеет много садов, от чего издали город представляется в виде громадного леса на фоне ближайшей горной цепи, вечно покрытой снегом.

Еще проездом из России в Ташкент М. Г. Черняев между Иргизом и Казалинском успел устроить летучую почту, то есть передачу ее не в телеге, а верховыми: между этими городами на расстоянии 250 верст ее не было, а потому из Москвы почта направлялась окружным путем через Сибирь и достигала Ташкента через 6 недель, тогда как после распоряжения М. Г. Черняева срок этот сократился втрое.

Объезд края М. Г. Черняеву пришлось отложить на месяц, потому что множество дел и приемов, а, главное, прибывшее от эмира Бухарского посольство поглощало все время. Бухара была под покровительством России и граничила с Афганистаном, который находился в том же положении к Англии, всегдашней соперницы России в Азии, следовательно, это обстоятельство требовало особенного внимания.

Поэтому заявлениям и пожеланиям бухарского посланника М. Г. Черняев и посвятил много времени. Отпустив его обратно, он отправился в Ходжент, отстоявший от Ташкента на 150 верст, где осматривал работы по проведению воды в безводную степь, этою мерою обращаемую в плодороднейшую землю, производящую главным образом хлопок. Здесь из Сырдарьи был проведен по его распоряжению канал в 15 верст, оросивший 35.000 десятин. Другой канал по его же инициативе оборудован был около Перовска на протяжении 25 верст, годный к орошению 100.000 десятин земли.

Много сотен верст проехав, конечно, на лошадях, обозрев местности, прилегающие к городам Андижан, Маргилан и Наманган, прямой дорогой через горы он вернулся в Ташкент, ознакомившись воочию с положением края и его нуждами.

Отсюда 23 декабря 1882 г. он писал в Москву И. С. Аксакову: «Не успел написать Вам, глубокоуважаемый Иван Сергеевич, с уезжавшим отсюда Громовым^[80] и получил ему переслать Вам халат, заменяющий здесь визитную карточку. Халат этот я получил от Бухарского эмира через приветственное его посольство, присланное в Ташкент к моему приезду. Сознаю, что виноват перед Вами за свое молчание, но несмотря на угрызения совести не мог выбрать до сих пор спокойной минуты, чтобы написать Вам. Тяжело, очень тяжело теперь рассчитываться за пятнадцатилетний сумбур. Независимо от плутовства чиновного люда относительно казны, с которым еще можно было помириться на основании поговорки „Что с возу упало, то пропало“ — здесь накопилось столько сочинительского вздору, что сами сочинители разводят руками перед ревизией^[81], а население открыто сожалеет про „ханские порядки“, о чем публично заявило мне по дороге и в Ташкенте.

Представьте же себе положение машиниста, у которого машина не действует. Вот так и со мной теперь. Относительно дороги между Каспием и Аральским морем, — пишет он далее Аксакову, — я уже сделал предварительные распоряжения. Путь^[82] этот обследован полковником Александровым. Оказался вполне удобным со старинными, обложенными камнями колодцами. Топливо не везде. Раннею весною я еду на Амударью и беру с собой Александрова, на которого возлагаю разработку подъема на Усть-Юрт правее Ванюшинского пути, чтобы спрямить дорогу. Вместе с тем я уже вошел в переписку с Мальцевым, предлагающим верблюжью железную дорогу.

Прошу также морского министра послать пароход для промеров Мертвого Култука^[83]. К осени, к Нижегородской ярмарке, что-нибудь уже будет сделано. С Амударьи напишу Вам подробно. Войны^[84] не предвижу и не хочу ее, пока не соединюсь с Каспийским морем^[85] и не приведу в порядок внутренних, домашних дел Туркестана».

15 мая 1883 года в Москве должно было совершиться венчание на царство Императора Александра III. На это торжество, по обычаю, были созваны представители всех сословий и народности Российской империи. Среди них впервые были допущены представители Бухары и Хивы и русских среднеазиатских владений, так недавно покоренных М. Г. Черняевым.

Бухарский эмир, полувассал России, посылал своего красавца сына, наследника престола, хан Хивы сам пожелал удостоиться чести присутствия на торжествах.

Сарты, киргизы, хивинцы, бухарцы в роскошных парчовых и бархатных халатах, шитых золотом и драгоценными камнями, в чалмах и других азиатских головных уборах везли с собой богатые подношения, состоявшие главным образом в старинных драгоценных шашках, великолепных лошадях арабской крови, в уздечках и чепраках, покрытых бирюзой и золотом.

Жители Ташкента, между прочим, преподносили 60 тысяч рублей, которые М. Г. Черняев посоветовал Государю пожертвовать на Ташкентские мечети как знак уважения к религии новых своих подданных.

Всю эту живописную азиатскую орду он отправил обычным путем на Оренбург, а оттуда по железной дороге в Москву. Сам же, следуя своему неизменному правилу ничего не откладывать, поехал на Амударью, чтобы исследовать старый, но давно позабытый путь меж ду Аральским и Каспийским морем.

Для съемок он взял с собой полковника Александрова, на коронацию же его сопровождали только генерал-адъютант князь Витгенштейн, ротмистр Алабин, бывший конногвардеец, раненный в Сербии под Джунисом, и ординарец, осетин Колиев, украшенный несколькими георгиевскими крестами.

Ядро этой маленькой экспедиции сопровождали проводники из туземцев, казаки и прислуга, везлись палатки для ночевок и походные кухни, одним словом, все необходимое в местностях, совершенно пустынных.

Экспедиция эта выехала из Ташкента в начале апреля, пересекла огромные песчаные пустыни Кизил-Кума, переправилась через Амударью, и наконец, через плоскогорье Усть-Юрт достигла берегов залива Каспийского моря Мертвый Култук.

Здесь, в одном из рыбачьих селений, путешественников ждало тяжкое разочарование. Пароход, к этому сроку заказанный из Астрахани, еще не прибыл. Между тем туркестанский генерал-губернатор должен был представить Государю выборных от среднеазиатских русских владений и хивинское и бухарское посольство. На коронацию, следовательно, опоздать было немыслимо.

Тогда, недолго думая, гневаясь и волнуясь, М. Г. Черняев решился пуститься по морю навстречу пароходу, наняв для этого за большие деньги парусную лодку.

Как только берега скрылись из виду, поднялись свирепые волны и ветер так усилился, что сорвал парус и сломал мачту. Хозяин же лодки настолько потерялся, что командование над его помощниками счел нужным взять на себя М. Г. Черняев, чтобы как-нибудь бороться с напором волн и ветра.

К счастью, в это время на горизонте показался ожидаемый пароход, запоздавший из-за бурной погоды.

На коронацию М. Г. Черняев со своими спутниками, князем Витгенштейном, Алабиным и Колиевым, прибыл вовремя и удостоился Высочайшей благодарности за открытый путь.

Благодаря этому исследованию, путь между Ташкентом и европейской Россией сократился на несколько сот километров, отчего цена вьючной перевозки товара значительно упала, а залив Мертвый Култук признан был судоходным.

Сделать Туркестан доходным для России — такова была цель, которой задался М. Г. Черняев. Поэтому, приступив к управлению краем, он стал сокращать бесплодные доходы и обратил внимание на земледелие и пути сообщения, имея в виду этим открыть русским товарам широкий доступ на громадные азиатские рынки. В это время вопреки интересам русской торговли в Петербурге поднят был вопрос о разрешении иностранцам транзитного провоза товаров из Европы в Азию через Кавказ. Защищая отечественные интересы, М. Г. Черняев послал в столицу свой энергичный протест министру финансов Бунге.

Ежегодные расходы государственного казначейства на Туркестан он понизил на полмиллиона рублей, упразднив совершенно ненужную аральскую флотилию^[86] и сократив часть туркестанских войск соответственным их преобразованием и изменением системы их продовольствия.

Достиг он этого за свое пребывание в крае с мая 1882 по апрель 1884 года за вычетом времени, отданным на объезд края и поездки на коронацию. Возвратившись с коронации в Ташкент, М. Г. Черняев снова погрузился в свою многостороннюю деятельность. Главною его заботой стала приблизить к России Туркестан поворотом одной из величайшей рек Азии — Аму из моря Аральского в Каспийское.

Мысль об этом грандиозном предприятии запала в голову М. Г. Черняева еще в то время, когда он, будучи молодым офицером, скитался по киргизской степи и рыл там колодцы по приказанию своего начальства. Теперь он приступил к его осуществлению, поручив генералу Глуховскому предварительные исследования. Амударья, или, как ее называли в древности, Оксу берет свое начало с порогов Памира, с высоты 4250 метров. Длина этой величественной реки равняется 2200 километрам. Ширина ее меняется, но на протяжении 250 километров от Чарджуя до Петроалександровска достигает 3,5 километра.

Вдоль своих берегов, кроме многих маленьких участков сложной системы каналов, она орошает большой хивинский оазис и часть Бухары.

Недалеко от впадения Амударьи в Аральское море вплоть до Михайловского залива тянется с востока на запад долина Узбой. Лежит она ниже уровня Каспийского моря и состоит из песков и целого ряда соленых озер.

Писатели классической древности утверждают, что эта долина и служила руслом Оксу, или, по-современному Амударьи, которая, движимая грозными силами природы, изменила свое направление.

Принимая во внимание уровень техники восьмидесятых годов прошлого столетия, поворот такой мощной реки стоил бы, конечно, огромных усилий и денег. Но непрерывный и при этом самый дешевый водный путь, соединивший Москву, центр России, с ее среднеазиатскими владениями, дойдя почти до Памира, Персии и Индии, несомненно, сторицею покрыл бы все жертвы и расходы.

«Войны не предвижу, — писал М. Г. Черняев 23-го декабря 1883 г. И. С. Аксакову, — и не хочу ее, пока не соединюсь с Каспийским морем и не приведу в порядок внутренних, домашних дел Туркестана».

Однако ранней весной следующего, 1884 года на среднеазиатской русской границе разыгралось следующее происшествие, вполне незначительное, но роковым образом повлиявшее на судьбу М. Г. Черняева, а, следовательно, и на управляемый им край.

Совершенно внезапно для него и неожиданно для всех он был отрешен от своей должности.

Произошло это при следующих обстоятельствах.

Всегда опасаясь России, Англия между своими владениями в Индии и русским Туркестаном создала Афганистан своим буфером, преобразовало тамошнее войско, дав ему своих офицеров, и побуждало это государство к враждебным против России действиям. Между тем соседняя с ним Бухара, находившаяся под русским покровительством, внимательно насторожившись относилась к придиркам Афганистана, и когда его войска заняли в горах одно из владений бухарского эмира, он поспешил отправить в Ташкент посольство с просьбой о совете и содействии.

Не желая вмешиваться непосредственно в эту распрю, но воспользоваться ею в интересах России, М. Г. Черняев решил выдать бухарцам несколько сот ружей и выдвинуть отряд на их границу, чтобы этим показать только готовность поддержать Бухару как соседнее и дружественное России государство.

Но так как для этого необходимо было разрешение военного министра П. С. Ванновского, то М. Г. Черняев послал ему длиннейшую телеграмму в Петербург, стоившую более пятисот рублей.

Проходит целых две недели — ответа все нет. Между тем бухарское посольство сидит в Ташкенте и ждет от туркестанского генерал-губернатора, представителя России в Средней Азии, решения своей участи.

К концу второй недели нервность и нетерпение М. Г. Черняева настолько возросло, что он послал по этому делу вторую телеграмму генерал-адъютанту О. Б. Рихтеру, доверенному лицу при Александре III, в которой высказывал сожаления, что принужден так долго ждать от военного министра ответа по такому важному своему запросу.

На следующий день М. Г. Черняев получил от О. Б. Рихтера сообщение по телеграфу, что Государю Императору благоугодно было одобрить все его предложения. Ответ этот успокоил М. Г. Черняева и дал ему ощущения твердой почвы под ногами.

Однако всего через несколько дней он получает от военного министра приглашение прибыть в Петербург для участия в комиссии по преобразованию и управлению Туркестанским краем. При этом были даже перечислены некоторые бумаги по этому вопросу, которые ему предлагалось привезти.

Быстро собравшись, взяв из своих вещей самое необходимое для этой поездки, предполагая скоро вернуться, М. Г. Черняев простился только с ближайшим своим окружением.

Накануне своего отъезда он пригласил несколько лиц к обеду, на котором Николай Грязнов прочел следующее свое стихотворение:

Прощайте, Генерал. С глубокою тоскою В даль провожая Вас, мы думаем одно, Что год еще пройдет... С великою рекою Великое, увы, не будет свершено. Лишь Ты, герой славян, энергиею полный, Мог с Западом Восток соединить.

И царственной Дарьи бушующие волны В объятия Каспия седого возвратить. Пускай волнуются народные витии, Пусть выгоды свои теряет Альбион, Тебе ль, могучему сподвижнику России, Он может предписать закон.

У власть имевших лиц Ты не просил совета, Когда одушевлен идеею святой, Ты грозно поднял меч и перед целым светом Повел Славян в кровавый, страшный бой. Глубоко верим мы, что послан Провиденьем Ты в покоренную Тобою же страну, Чтоб наконец извлечь из заточенья Тобой любимую Великую Дарью.

В Петербурге по дороге с вокзала в Европейскую гостиницу доверенное лицо, встретившее Михаила Григорьевича на вокзале (семья его в то время проживала в Москве) сообщило ему, что он отставлен со своего поста в Туркестане. Удар, несмотря на предосторожности говорившего, был так ошеломителен и неожидан, что М. Г. Черняеву сделалось дурно в карете, и он чуть не лишился сознания.

Что пережил и перестрадал он за первые сутки своего пребывания в Петербурге — одному Богу известно, но на следующий день он явился к военному министру с лицом совершенно спокойным.

«Я должен сообщить Вам неприятную новость, Вы назначаетесь членом военного совета», — так встретил Ванновский М. Г. Черняева, рассчитывая, вероятно, вызвать вспыльчивую и резкую отповедь и этим окончательно погубить М. Г. Черняева.

«Если на то воля Государя, я безропотно ей покоряюсь», — поражен был Ванновский спокойным и сдержанным ответом.

В Петербурге в то время ходили слухи, что Государь отстаивал М. Г. Черняева, но пожертвовал им в угоду Ванновскому^[87], своему любимцу, угрожавшему в противном случае подать в отставку.

Инцидент на Бухарско-Афганской границе остался без последствий, как дым рассеялся в петербургских военных канцеляриях мутный призрак войны с Англией, но неугодный ей смелый и предприимчивый туркестанский генерал-губернатор был навсегда удален из ее соседства.

Желая смягчить удар и оказать М. Г. Черняеву свое благоволение, Государь назначил ему особый, вне очереди, день и час приема и продержал его в беседе с глазу на глаз часа полтора.

«Говорил я с Государем весьма смело, — повествует М. Г. Черняев в записи, сделанный с его слов редактором „Русской старины“ М. И. Семевским. — Указывая на финансовое и экономическое положение России, я говорил, что принимаемыми мерами министр финансов не выведет Россию из переживаемого ею кризиса.

— В настоящее время по всей Европе переживается кризис коммерческий, — возразил Государь.

— Да, но в Европе, — сказал я, — средства значительно истощены, тогда как в России многие богатства еще совсем не использованы, и потому нужно приступить к их извлечению и обработке. — Обратил я внимания Государя и на материальное обеспечение войска. — Со времени Александра I-го, — говорил я, — каждый Государь начинал свое царствование, увеличивая содержание офицерам армии и гвардии, каждое царствование продолжается от 25–30 лет и более. В этот период дороговизна все увеличивается, а деньги падают в цене, поэтому настоятельно необходимо постепенно увеличивать офицерское жалование. При существующих ныне сроках службы для солдат, при переменах в личном составе войска чуть не каждые три года единственный постоянный кадр армии составляют офицеры, а потому привлечь их к службе крайне необходимо.

— Но им, кажется, что-то прибавлено во время коронации, — возразил Государь.

— Прибавлено по шести рублей в месяц, — отвечал я, — но отняты денщики и сделаны другие стеснения в их быте.

Говорил я также Государю^[88] о том, что его власть самодержавная не есть власть действительная, которая, в сущности, находится в руках министров, но и от них спускается ниже вплоть до столоначальников. Государя утруждают неподобающими мелочами, — продолжал я, — так, в прошлом году, потому что я ехал на коронацию по Высочайшему повелению, разрешение на уплату мне из Астрахани двойных прогонов утверждено было Вашим Величеством.

Как один из многих примеров, что власть самодержавная не в руках Государя, а в руках министров, я привел слова Ванновского по случаю представления, сделанного мною в предыдущий мой приезд из Туркестана в 1883 г. и Государем одобренного, а именно о необходимости уравнять туркестанские войска по содержанию с гражданским ведомством края.

— Да разве Государь может сам решить такие дела, — возразил мне военный министр.

Услыхав эти переданные мною слова, Государь чрезвычайно побледнел, но сдержался и после продолжительного молчания сказал:

— Ну да, вам ответил так потому, что прежде доклада Мне дела этого рода у них обсуждается в комиссиях и комитетах.

— У вас неладные отношения с военным министром и со штабом, — сказал Государь, отпуская меня, — подождите некоторое время, Я вам дам назначение, а теперь побудьте в военном совете.

Тогда я попросил у Государя разрешения жить там, где мне будет всего удобнее или отпустить теперь же в отставку.

— Нет, зачем же в отставку, Я разрешаю Вам жить где угодно, — ответил Государь.

— Ваше Величество, мое отозвание из Туркестана было так неожиданно, что могут подумать, что я сделал что-либо предосудительное.

— Вам этого бояться нечего, Вас знает вся Россия, — были последние слова Государя»^[89].

Сообщив Рихтеру о высочайшем разрешении, М. Г. Черняев воспользовался им, ни разу не преступив порога военного совета^[90].

Однако до своего отъезда он счел нужным сделать визиты своим новым сослуживцам и со свойственным ему добродушным юмором рассказывал о своих посещениях. Один из генералов не принял его по болезни, другого только что перевезли в санаторий, наконец, третий, страдая ногами, не мог подняться с кресла и т. д.

Таковы были впечатления от новой своей службы, которые М. Г. Черняев увез с собой в Москву, где проживало его семейство.

Глава одиннадцатая: Поездка в Японию и Сибирь. Письмо М. Г. Черняева 1885 г. Королю Милану. Покупка родового имения. Статья о Закаспийской железной дороге. Письмо Князю Болгарскому Фердинанду. Записка о мировой войне. Адрес Славянского комитета по случаю 50-летия служения М. Г. Черняева России и Славянству. Его письмо о кончине сербского Митрополита Михаила. Завещание и кончина.

Житье на покое в Москве, оборвавшее деятельность М. Г. Черняева в Туркестане, со всеми его широчайшими замыслами, предстало ему таким тяжким контрастом, что его потянуло в поездку на Дальний Восток, куда в то время начала оборачивать свои взоры Россия.

Ближний Восток, Балканы были ему хорошо ведомы по неравной борьбе с турками, где он не раз чуть не сложил головы.

Теперь ему хотелось воочию познакомиться с малоизвестной в то время и таинственной Японией, начинавшей выдвигать свою великодержавную политику на Дальнем востоке.

Хотя М. Г. Черняев в 1884 г. был почти что в отставке, но обаяние его личности и заслуг стояло в то время настолько высоко, что японский посланник в Петербурге, узнав о его намерении посетить Японию, телеграфировал туда министру иностранных дел, а также губернатору Нагасаки сделать все возможное для беспрепятственного путешествия М. Г. Черняева внутрь страны.

Из Москвы через Берлин и Париж он прибыл в первых числах апреля в Марсель, откуда на французском океанском пароходе отбыл в Неаполь. Осмотрев город, он поднялся по цепной железной дороге на Везувий в числе двенадцати спутников, но из них только один он при помощи двух проводников совершил труднейшее восхождение до самого кратера.

После осмотра Геркуланума М. Г. Черняев присутствовал на представлении древних ристалищ в развалинах цирка в Помпее.

До отплытия своего парохода из Неаполя он успел съездить в Рим, развалины которого произвели на него огромное впечатление и побудили его еще решительнее примкнуть к сторонникам классического образования^[91].

«Глядя на римские развалины, — писал он, — утешаешься мыслью: нет, человек не ничтожество. Говорят это только слабые духом, которые сознают, что сами ничего создать не могут. Хотя латинский и греческий языки по выходе из школы скоро забываются, но ум, сердце, воля и вкус, развитые по великим образцам древности, остаются в человеке и руководят им в жизни.

Желающим встать выше толпы классическое образование также необходимо, как для высокого здания нужен глубоко в землю врытый фундамент, тогда как для деревянной избушки в нем нет никакой надобности»^[92].

После осмотра Рима М. Г. Черняев возвратился в Неаполь, где сделал визит русскому консулу Кумани, бывшему морскому офицеру, перешедшему в министерство иностранных дел. Около 20 лет он прослужил на востоке то секретарем при посольствах, то консулом, знал превосходно быт и характер восточных народов и прекрасно говорил по-турецки и по-персидски. Тем не менее такой ценный для России человек на востоке был переведен на крайний запад, где, по мнению М. Г. Черняева, ему решительно нечего было делать. Под его руководством М. Г. Черняев осмотрел порт и пароход Пейхо, на котором ему предстояло совершить путешествие до Шанхая.

Длина этого большого в то время океанского судна французского общества Мессажери Маритим не превышала 135 метров при скорости от 20–25 километров в час.

Внутренняя его отделка и стол были очень посредственны, дисциплина же весьма сурова.

Для курения отведена была только малая часть палубы, прилегающая к корме. Есть и пить дозволялось исключительно в столовой, полутемной и душной. Дети ели отдельно от старших.

Распределение дня было следующее: утром от 6–8 час. кофе с молоком. В 9 1 ⁄2 — завтрак, в 5 — обед и в 7 часов вечера чай. Ни курения в каюте, а М. Г. Черняев много курил, ни требования свечей вечером для чтения не разрешалось.

17-го мая рано утром пароход прибыл в Порт-Саид и стал в 50 шагах от города, губернатор которого Ибрагим-паша прислал в распоряжение М. Г. Черняева свой баркас. Эта первая остановка длилась всего несколько часов, после чего пароход через Суэцкий канал и Красное море, миновав безотрадный Аден, вышел через Баб-эль-Мандебский залив в Индийский океан. Жара все время, особенно в Красном море стояла жестокая.

После восьмидневного плавания по океану пароход прибыл в Коломбо, главный город Цейлона.

Так же, как и в Красном море, жара здесь стояла жестокая, которую М. Г. Черняев, несмотря на свои среднеазиатские походы, переносил очень тяжело. К увенчанию этих страданий он упал с лестницы и вывихнул себе руку перед самой остановкой в Коломбо.

Здесь путешественников очаровал вид роскошных домов и садов, тропическая растительность, высокие деревья, покрытые пунцовыми или желтыми цветами, темнокожие, полуголые малайцы, добывающие сапфиры, взращивающие корицу и показывающие фокусы с большими ядовитыми змеями.

Но сырая жара, которая сравнима с жарою на полке в русской бане, так измучила М. Г. Черняева, что он вернулся на пароход, предпочитая стук и пыль от нагрузки угля терзаниям береговой мокрой духоты.

Обогнув Цейлон и выйдя в открытый океан, пароход попал было в муссон (ветер). К счастью, качка совсем не действовала на М. Г. Черняева и скоро прекратилась, что дало возможность путешественникам любоваться стаями летучих рыб, по вечерам падавшими на палубу, а оттуда попадавшими на кухню, внося разнообразие в меню пароходной столовой.

После трех дней плавания по безбрежному Индийскому океану пароход вступал в пролив, отделяющий Суматру от Малакки, и 25 мая причалил, несмотря на свой почтенный размер, прямо к берегу Сингапура, лежащего на перепутье для всех судов из Китая, Японии, Австралии, Океании, Индии и Европы.

Торговля здесь громадная. Въезд в рейд, окруженный маленькими островками, покрытыми роскошной тропической растительностью, произвел на прибывших чарующее впечатление.

Начальник Сингапурской станции французского общества пароходства «Мессажери Маритим», предупрежденный о приезде М. Г. Черняева, прибыл на пароход с приглашением к себе знаменитого русского генерала на парадный обед, за которым пили за его здоровье. От приглашения же на бал к коменданту Сингапура М. Г. Черняев отказался, отговорившись усталостью и ранним отплытием парохода.

На следующий день в 3 часа пополудни он прибыл в главный город Кохинхины Сайгон, куда с моря поднимался по реке Донгнае, пользуясь приливом, чтобы переплыть через коралловый бар.

У пристани М. Г. Черняева ожидал адъютант начальника французских войск в Кохинхине генерала Буета с приглашением на обед. Оба дня стоянки парохода в Сайгоне М. Г. Черняев провел в почтенной семье этого генерала, который возил своего гостя по городу, магазинам, казармам и даже окрестностям.

Несмотря на тяжелый по жаре и влажности климат, город роскошью зданий и благоустройством поразил М. Г. Черняева.

«Населяющие страну анамиты, — писал он, — народ малорослый, слабого сложения, нрава тихого, трудолюбивого и очень рады господству французов, тратящих на них свои деньги. По одним своим климатическим условиям страна эта не может привлечь французских колонистов. Вдобавок, с приходом сюда французов вся торговля попала в руки китайцев, так что первым остается в стране только роль цивилизаторская, т. е. трудиться и тратить деньги до тех пор, пока туземцы не разовьются настолько, чтобы их выгнать.

Французы утешают себя тем, что достигли равновесия по гражданской части, но содержание здесь войска падает на французскую казну. Последний расход очень велик, т. к. войска присылаются сюда из Франции всего на два года. Вообще Кохинхина, — заканчивает М. Г. Черняев свои мимолетные наблюдения над этой страной, — ничего, кроме убытка, Франции не дает, как не дает Кавказ, Туркестан и Амур России»^[93].

Из Сайгона пароход направился к Гонконгу, хотя и молодому, но великолепному английскому городу, порт которого по своим исключительным качествам, глубине и расположению напомнил М. Г. Черняеву порт Севастополя, где он четверть века назад пережил столько трагических и славных впечатлений.

В Гонконге жара была уже сносна, а туземцы не голы, а облечены в легкие одежды.

Отсюда за несколько часов можно было подняться вверх по реке Сикиангу до китайского города Кантона, но М. Г. Черняев воздержался от этого соблазна, поставив целью путешествия ознакомление с Японией, и продолжал свой путь до Шанхая, где он прожил с неделю в ожидании японского парохода, совершавшего постоянные рейсы между Шанхаем, Нагасаки и далее до Токио.

После трех дней пути по Китайскому морю рано утром показалась земля страны Восходящего Солнца, и пароход бросил якорь в Нагасакском порту, снова напомнивший М. Г. Черняеву Севастопольскую бухту.

Часть города по ту сторону залива, где построена казарма и баня для русских военных судов, называется русскою.

По прибытии в порт на самом пароходе М. Г. Черняева встретили чиновник местного губернатора и русский морской офицер, присланный с фрегата «Минин» адмиралом Копытовым.

Вслед затем прибыл и сам губернатор. Отдав ему немедля визит, М. Г. Черняев обедал на фрегате, где в дружной семье русских моряков отпраздновали девятнадцатую годовщину взятия Ташкента (16-го июня).

В два часа ночи японский пароход, на котором ехал М. Г. Черняев, двинулся дальше. Красота внутреннего японского моря поразила его. «Таких ландшафтов, — писал он, — мне не приходилось еще видеть. Озера Италии уступают изяществу Японского моря».

У выхода в океан пароход бросил якорь в гавани торгового города Кобе, быстро растущего со времен разрешения европейцам доступа в Японию.

Здесь М. Г. Черняев так же был встречен чиновником губернатора, предоставившего ему свой экипаж, маленькую колясочку, везомую человеком, так как в Японии, как и на побережье Китая, лошадей нет.

Обменявшись с губернатором визитами, М. Г. Черняев в сопровождении его чиновника осмотрел достопримечательности города, обратив внимание на скученность и необыкновенную чистоту легких небольших построек, так же, как и улиц, которые они окаймляют.

Чтобы осмотреть внутренности страны М. Г. Черняев решил продолжать свое путешествие до Токио не морем, а сухим путем.

«В Кобе, — пишет он, — я пробыл более суток, чтобы подготовиться к дальнейшему пути. Нужно было для этого запастись консервами, так как, кроме кур и яиц, по дороге ничего достать нельзя, нанять человека и прочее.

На другие сутки рано утром уехали мы по железной дороге втроем: я, переводчик, господин Омай, служивший при посольстве в Петербурге, и вновь нанятый повар, японец, знающий европейскую кухню.

Мне был дан особый вагон. Часа через два мы прибыли в Осака, большой приморский торговый город с полумиллионным населением».

Воспользовавшись великолепным ландо, присланным местным губернатором, М. Г. Черняев осмотрел древний замок, служивший когда-то крепостью, и арсенал, которому уделил особое внимание.

«Японский арсенал, — пишет он, — имеет все последние изобретения артиллерийской техники, изготовляет тяжелые и полевые орудия и снаряды к ним на все потребности государства. Начальник арсенала и все его помощники по технической части, чертежники и мастеровые — природные японцы. Только недавно приглашены два итальянских офицера, но по тому, что я видел, мне кажется приглашение итальянских техников излишней роскошью.

Ежегодный наряд составляет около ста орудий разного калибра и 60 тысяч снарядов, из коих часть отделяется в склады, а остальные расходуются на практику. Арсенал заготовляет только бронзовые орудия по обилию и дешевизне меди в Японии. Лафеты железные. Оно привозится из Англии, потому что местные рудники еще не разработаны.

Переночевав в гостинице, на следующий день в 7 часов утра, — пишет М. Г. Черняев, — мы отправились в сопровождении чиновника, назначенного по распоряжению правительства сопровождать меня до Токио, в пяти колясочках (джинрикши), запряженных парою людей каждая. Без отдыха пробежали эти люди, заменяющие лошадей, 18 километров, приостановившись, чтобы напиться воды, и снова пробежали 10 километров. После часовой остановки к завтраку они пробежали еще 15 километров.

Все время мы ехали по местности, весьма населенной, почти сплошной деревней. Поля засеяны почти исключительно рисом. Встречаются чайные плантации и овощные огороды.

Так прибыли мы в Нару, первую столицу Японии, в японский Киев, где находится самый древний храм религий Синто и несколько буддийских храмов, тоже очень древних. Расположены они на высоте, командующей городом, в роскошном вековом парке, где бегают на свободе стада оленей в память основателя этой религии Синто, любившего этих животных.

Переночевав в опрятной гостинице, рано утром мы выехали уже в 7 колясочках в сопровождении прибывшего еще одного чиновника из соседней провинции. Сделав 35 километров, мы прибыли в Киото — японскую Москву, бывшую резиденцию Микадо до переворота 1868 года, когда Япония вступила на путь подражания Европе.

Местность повторилась та же, что и в предыдущий день. У ворот города я был встречен чиновником губернатора, он проводил нас до единственной гостиницы, устроенной в японском здании, но на европейский лад, т. е. с кроватями^[94] и мебелью и английской кухней».

«Здесь застал я, — пишет М. Г. Черняев, — начальника нашей эскадры адмирал Копытова с несколькими офицерами, столь любезно принявшим меня в Нагасаки на фрегате „Минин“.

Губернаторский чиновник составил программу осмотра достопримечательностей города и его окрестностей, и в тот же день я приступил к ее исполнению, пригласил адмирала Копытова и его спутников присоединиться ко мне.

В день приезда мы осмотрели несколько храмов обеих господствующих религий синто и буддийской. Затем нам показали фарфоровый завод, бронзовую и шелковую фабрики. При осмотре их нас особенно поражала тщательность в отделке подробностей каждой вещицы и законченность в общем, необычайная в Европе.

Осматривали мы в Киото еще два женских учебных заведения. Первое на 400 девиц, содержимое правительством. Здесь преподаются английский язык и все европейские науки, физика и химия включительно. Одновременно с этими науками в старших классах обучают хорошим японским манерам: как кланяться, как подавать чай, как держать себя в гостях, на свадьбе, на похоронах. Класс состоял из 50 девиц, и перед нами под руководством пожилой наставницы они проделали все штуки. Очень это было забавно. Другое учебное заведение — была частная школа музыки и танцев».

Из Киото М. Г. Черняев предполагал было продолжать свое путешествие до Токио, столицы Японии, сухим путем. Но наступившие июльские жары и перспектива проехать 600 километров в экипаже, который должны везти несчастные скороходы, побудили М. Г. Черняева вернуться в приморский город Кобе, где он сел на пароход и доехал до порта Иокогамы, а оттуда через полчаса по железной дороге прибыл в Токио.

Здесь на станции М. Г. Черняева ожидал адъютант военного министра и отвез в недавно оконченное здание для приема знатных иностранцев.

«Мне отвели, — пишет он, — три отлично меблированные комнаты в полуяпонском, полуевропейском вкусе, где я рад был отдохнуть после двухмесячного путешествия. На другой день посланник наш А. П. Давыдов повез меня знакомиться с императорскими принцами и министрами. Мы сделали 15 визитов. Из четырех принцев двое говорят по-английски, один по-немецки, а старший из них, дядя императора, кроме родного языка, другого не знает. Последний был на коронации (Александра III) и чрезвычайно доволен приемом, сделанным ему в России и при дворе.

Все министры говорят по-английски, все они люди серьезно образованные, отлично знают свою страну и дух своего народа, не в пример нашим министрам.

Преданность своей национальности мне особенно понравилась в Японии. Поэтому, перенимая у европейцев все, чего у них не достает, японцы в то же время не стыдятся своей народности, не стараются ее скрывать, как часто у нас бывало, и строго придерживаются своих обычаев.

Через день после моего приезда в Токио я был представлен императору. Не имея с собой мундира, я был принят в сюртуке, т. к. по японскому этикету фрак при дворе не допускается», — пишет М. Г. Черняев.

Несмотря на совершенно частный приезд его в Японию, молодой император оказал ему внимание присылкой орденской звезды, согласно обычаю, в изящной лакированной коробке, украшенной государственным гербом, т. е. цветами лотоса.

Тогда же стране Восходящего Солнца М. Г. Черняев предсказал большую будущность, роль второй Англии на дальнем востоке, с которой России надлежало жить в дружеских, добрососедских отношениях, отнюдь не отвлекаясь от своего векового исторического пути к Константинополю и проливам.

Из Японии через Сибирь он вернулся в Москву, где проживала его семья. Путь его лежал сначала от Владивостока к городу Хабаровску на Амуре, а затем ему пришлось проехать более восьми тысяч километров то на колесах, то в санях по большой шоссейной дороге, связавшей главные города Сибири от Океана до Урала.

С 1582 года, т. е. со времени покорения Сибири русскому царству отважным казаком Ермаком Тимофеевичем, ее необъятные пространства вольно и невольно заселялись постепенно предприимчивыми русскими людьми, ревниво хранившими среди иноверцев монгольского племени свою православную веру, народность и дедовские обычаи.

По сродству смелости и предприимчивости сибиряки помнили и ценили отважные походы М. Г. Черняева в Средней Азии, не забыли и еще более ценили его неравную борьбу за славянство с турками в 1876 г.

Поэтому его проезд по Сибири в 1884 году сопровождался в каждом городе, при каждой значительной остановке на заводах и рудниках рядом оваций и торжественных встреч с хлебом-солью и подношениями местных произведений.

Свои заключения о значении Сибири для России, о ее богатствах и возможностях М. Г. Черняев тотчас по приезде своем изложил в статье, напечатанной в «Руси», газете, издававшейся И. С. Аксаковым в Москве. В своем путевом обозрении он подчеркнул значение никогда не замерзающего глубокого залива Де Кастри^[95] в Японском море, лежащего недалеко к югу от устья реки Амура, дешевого водного пути, вытекающего из далеких недр Сибири.

В Москве М. Г. Черняев поселился в Гранатном переулке, в особняке, приобретенном им за два года, стоявшим между двором и большим тенистым садом. Когда прибыла коллекция купленных им в Японии вещей, он с увлечением, свойственным его натуре, расставлял и развешивал их по дому.

Хотя он и не любил Петербург, его неодолимо тянуло в эту административную лабораторию, которая ведала всей внутренней и внешней политикой России. Наконец, он стремился найти там какое-нибудь занятие или частное дело за невозможностью, по сложившимся против него обстоятельствам, служить Отечеству.

Весной 1885 года он вернулся в Москву по случаю болезни и кончины двух младших детей своих: шестилетней дочери и семилетнего, многообещавшего сына, названного по отцу Михаилом.

Горе, связанное с этим несчастьем, и невозможность уплачивать проценты в банке побудили М. Г. Черняева немедленно продать особняк и переселиться с семьей в наемный дом в Троицком переулке^[96].

Этот год ознаменовался на Балканах войною, которую под давлением Австрии король Милан объявил Болгарии. М. Г. Черняев реагировал на это событие следующим письмом^[97], адресованным сербскому монарху 12-го ноября 1885 года:

«Ваше Величество.

Когда Ваше Величество в 1876 году взялись за оружие для защиты наших угнетенных братьев в Боснии и Герцеговине, я воодушевился стремлением покинуть свое отечество и семью свою, дабы вступить в ряды Вашей армии. То же чувство, которое увлекло меня в Сербию, не позволяет мне более хранить этот знак высокого отличия Вашего Величества теперь, когда Вы предприняли братоубийственную войну против тех Болгар, из среды коих более тысячи человек в былое время добровольно сражались вместе с сербами против общего врага.

Вашей инициативе, Государь, обязаны Вы Болгарии улучшением своей судьбы, так же как болгарская кровь, совместно пролитая с сербами на полях сражения, содействовала утверждению независимости Вашего королевства.

Имею честь, Государь, вручить в руки Вашего Величества, прилагаемый при сем орден Такова. М. Г. Черняев».

Влияние и давление Австрии на Сербию выразилось в это время не только в братоубийственной ее войне с Болгарией, но и в преследовании всех сербских патриотов, сторонников России.

Во главе их стоял сербский митрополит Михаил, не только уволенный в отставку, но и лишенный пенсии, заслуженной им на многолетней службе своей Церкви и народу.

Вынужденный эмигрировать, он проживал на сербском подворье в Москве, где кружок славянофилов во главе с М. Г. Черняевым и И. С. Аксаковым своим сочувствием постарался скрасить ему годы изгнания. Подношение теплой шубы было одним из выражений сердечной о нем заботливости.

В 1887 году скончался редактор «Московских ведомостей» М. Н. Катков. М. Г. Черняев выставил свою кандидатуру, но редакторство газеты отдано было сначала совершенно бесцветному сотруднику Каткова Петровскому, вскоре умершему, а затем В. А. Грингмуту, выписанному из Германии преподавателю древних языков для московского Лицея, совершенно не знавшему России.

В следующем году с целью несколько обеспечить свою семью Михаил Григорьевич купил с долгом Дворянскому банку небольшое имение в 330 десятин при селе Тубышки Могилевской губернии. Вскоре после Крымской войны по поручению отца своего, поселившегося безвыездно в Бердянске, он продал это родовое имение. С тех пор оно переходило из рук в руки, отдавалось в аренду и было совершенно разорено. Наскоро, кое-как подправив деревянный дом, Михаил Григорьевич лето 1888 года имел удовольствие с семьей провести на месте своего беззаботного детства, где он искал также возможность в возрождении именьица пополнить свои печальные досуги.

В марте 1889 года, проживая зиму в Москве, он напечатал в «Новом времени» длинную статью под заглавием «Академическая железная дорога». Понятие академический, или теоретический, он всегда противопоставлял понятию практический, жизненный. С тех пор с его легкой руки слово «академический» стало нарицательным не только в России, но и всюду в Европе.

Статья эта обсуждала направление, цели и пользу Закаспийской железной дороги, первый участок которой был проведен для содействия Ахал-Текинской экспедиции. Помнится, она начиналась вопросом автора Скобелеву, как он не возражает против этого предприятия! «Ах, laissez faire, laissez aller», ответил он невмешательством, отстранив от себя всякое служебное недоразумение.

Строил дорогу генерал, генерал штаба, начальник военных сообщений Закаспийского края М. Н. Анненков, до окончания своих работ покончивший самоубийством.

Первый участок дороги предпринят был в 1880 году и шел от Михайловского залива Каспийского моря. Затем постепенно через Ашхабад и Мерв железнодорожный путь в 1886 году достиг Амударьи, то есть половины протяжения до своего конечного пункта — Ташкента, столицы и центра наших среднеазиатских владений. Трудности при проведении пути приходилось преодолевать неимоверные. Часть его, и весьма значительная, проходила по безводным и безлесным пескам Кара-Кум. Здесь поездам приходилось везти с собой воду и топливо. Чтобы буйные ветры пустыни не наносили горы песка и не выдували его из-под шпал, на которые накладывались рельсы, путь укреплялся глиной, привозимой из-за сотни верст, обсаживался кустами саксаула и даже обставлялся деревянными щитами.

Мощные степные реки Теджен и Мургаб при весенних разливах срывали мосты и разрушали путь километров на 50.

Предприятие это обошлось русской казне в 51 миллион золотых рублей, суммы в то время огромной^[98].

Газеты, желавшие угодить строившему дорогу военному министерству, кадили ему на все лады. И вдруг в «Новом времени» появляется статья, утверждающая полную бесполезность этого пути, который ни в экономическом, ни в военном, ни в торговом отношении значения для Туркестана иметь не может. В авторитете М. Г. Черняеву, покорителю Туркестана, с которым граничит Закаспийская область, отказать было нельзя. С легкомысленными газетными восторгами его статья, серьезно обоснованная, представляла полный контраст и потому в административных сферах Петербурга произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Вместо лавров — критика. Военный министр, враг Михаила Григорьевича с 1884 года, был взбешен. При первом же докладе императору Александру III Ванновский представил суждение М. Г. Черняева о действиях военного министерства, высказанное печатно, как нарушение военной дисциплины и получил разрешение послать в Москву Михаилу Григорьевичу депешу об отчислении его в запас, что лишало его восьми тысяч содержания. Положение его стало воистину трагическим. Домохозяин особняка в Троицком переулке, приняв во внимание тяжкое испытание, павшее на долю Михаила Григорьевича, больше года терпеливо ждал платы.

Тогда, уехав в деревню, из маленького флигелька, занесенного снегом, Михаил Григорьевич написал 25 марта 1889 года Государю первое покаянное письмо, на которое ответа не последовало. За время этой опалы, несмотря на всю свою нелюбовь к письменным занятиям, он послал в «Русский вестник» описание своих действий под Чимкентом, озаглавленное «Султаны Кенисара и Садык»^[99]. Затем в том же «Русском вестнике» была напечатана статья под тремя звездочками в январе 1890 года «Наше военное воспитание». После исторического обзора этого вопроса статья отдавала преимущество воспитанию и подготовке к военной деятельности корпусам Николая I, где строй кадетской жизни был сколком жизни солдата. К упомянутой статье приведем некоторые выводы, которые Михаил Григорьевич извлек из своей многообразной и многолетней практики^[100]. В воспитании армии он считал нужным соблюдение умственного и нравственного равновесия и потому порицал одностороннее стремление к умственному развитию солдата под предлогом усложнившегося оружия и раcсыпного действия, предоставляющего каждого самому себе. Как бы сложно оружие ни было, им пользоваться может научиться каждый дикарь, как и развитой человек. Доказательством этому могут служить туркмены под Геок-Топе (1881 г.), отлично научившиеся владеть берданками, никогда не видав их до этого.

Армия должна служить не цивилизаторским тенденциям^[101], по существу, ей скорее противным, а победе над внешним врагом своей родины.

Кроме военной техники в буквальном смысле слова и военной психологии, других военных наук нет. Военная же психология есть наука и аксиома, которую каждый изучать может, но овладевает ею только талант.

Успех на войне зависит от двух условий — таланта военачальника и духа войска. Талант военачальника заключается в понимании своего народа и в умении пользоваться его качествами. То и другое не может быть приобретено ни в каких академиях.

Каждый народ имеет свои особенные качества и недостатки, поэтому не может быть общих правил для одержания победы, или, другими словами, не может быть всеобщей тактики, как не может быть всеобщего типа солдата, хотя бы он был одинаково дисциплинирован, обучен и вооружен. Солдат выходит из народа, а потому, не понимая народа, трудно понять и солдата.

Изучить же солдата могут только те, кто жил с ним одной жизнью, непосредственно им командовал, изучал его в роте, а не в строю и на ученьях.

На парадах все войска одинаковы, и папские по виду и стройности движений могут произвести на учебном поле лучшее впечатление, чем закаленные в боях батальоны.

Солдат есть главное орудие войны, и кто не знает солдата, не может с успехом распоряжаться им. Доказательством может служить наша академия генерального штаба, давшая со своего основания в 1832 году по сие время^[102] только два военных имени: Пассека на Кавказе и Скобелева на Дунае. Между тем фронт за это время выставил ряд блестящих имен, живущих до сих пор в памяти войска.

М. Г. Черняев придавал огромное значение в военном деле духовному началу, считая, что цифра войск и геометрическая фигура их расположения в бою не имеют решающего значения.

Он доказал это в 1865 году, взяв штурмом стотысячный Ташкент, который защищался тридцатью тысячным гарнизоном при 63 орудиях. Его же штурмовая колонна состояла всего из тысячи человек и 12 пушек.

«Сражение, между какими бы многочисленными массами ни происходило, — писал он, — есть единоборство обоих главнокомандующих. У кого из их них душа больше, того войско и победит.

Главнокомандующий же, не имеющий определенного плана, готов нести бремя в десять раз большее, чем нужно, лишь бы избежать генерального сражения».

Победу немцев над французами в 1870 году он приписывал непосредственно вождям, их армии и духу немецкого народа, высоко настроенного благодаря успехам двух предыдущих войн.

«Армия должна быть надежным в руках полководца орудием, это достигается предварительными условиями ее устройства и ее воспитания.

Она должна быть нравственно сплочена с девизом на жизнь и на смерть «слушаюсь», дух же войска зависит от степени решимости военачальника победить или умереть.

Усовершенствованное оружие, последнее слово военной техники, также поднимает дух войска и таким образом двояким способом содействует победе, которая, как бы дорого ни обошлась, всегда в тысячу раз дешевле поражения. Отсталость же техники всегда понижающе действует на дух войска.

Всякая новизна в вооружении, неизвестная противнику, поражая его неожиданностью, есть вернейший залог победы».

Решающее значение в будущих войнах он предсказывал усовершенствованному ружью, взрывчатому составу и авиации в качестве не столько разведки, как силы разрушающей.

Усиленное умственное развитие и отсутствие высшего постоянного командования он считал прямым последствием отрицания нравственного элемента в армии.

Противник милютинских^[103] реформ, он особенно восставал в то время против только что введенной всеобщей воинской повинности.

«Эта мера, — писал он, — была введена во Франции во время Реставрации по проекту маршала Сен-Сира с целью уничтожить в армии дух преданности к ее бывшему гениальному вождю, заключенному на острове Св. Елены. Народу призыв рекрутов ежегодно обходится очень дорого, а главное — при этой системе армия является настолько не сплоченною нравственно, что мы каждую кампанию будем начинать целым рядом жестоких поражений.

Для борьбы с рутиной следует до тех пор повторять «Carthаgo delenda est», пока туман не раcсеется. Когда в германском рейхстаге благополучно прошел законопроект об увеличении численности армии и сокращении срока службы, у нас в России следовало ответить на него увеличением годов службы, так как только при существовании хороших кадров в войсках будет жив тот дух единства и товарищества, который составляет могущественный рычаг для одержания победы.

При настоящем же постоянном изменении в составе войск нужно как можно дольше удерживать на службе офицеров, то есть наиболее постоянный элемент армии.

Для этого необходимо настолько увеличить их содержание, чтобы они не были принуждены оставлять военную службу для других профессий, более обеспечивающих их личное и семейное положение»^[104].

Если таковы были практические выводы М. Г. Черняева о военном деле, то его взгляды на войну вообще, на ее оправдание мы найдем в приветствии, с которым он обратился на большом банкете к знаменитому баталисту Н. Н. Каразину во время празднования 30-летия его художественной деятельности.

«Я спрашиваю себя, — говорил М. Г. Черняев, — что общего между искусством, возвышающим душу и облагораживающим ее, и искусством, ведущим за собой разорение, горе и траур. Но, вникая вглубь вопроса, я утешаю себя мыслью, что военное искусство основано на таком качестве человека, которое возвышает его над самим собою и требует от него такого же напряжения души, как и самое творчество. Качество это — самоотвержение. Вместе с тем в военном деле заключается не одна только сокрушающая сила, но в нем есть зародыш силы созидательной. Вспомните Среднюю Азию, погруженную в вековой сон, со всеми атрибутами варварства, и взгляните на нее теперь с ее стремлением вперед и вперед. Не та же ли картина представляется нам по обеим сторонам Балкан после нашего нашествия на Турцию. Так выжженная огнем степь дает весною тучные пажити. Не думайте, однако, что я проповедаю войну как средство к прогрессу, нет, я далек от этой мысли, но, зная жизнь, потому что я ее оканчиваю, я полагаю, что орудие войны — войско, основанное на высоком чувстве самоотвержения, имеет такое же неоспоримое право на всеобщее уважение, как и остальные сословия».

Никаким конференциям и международным судилищам для решения спорных политических вопросов он доверия не имел и международное право наукой не считал, зная, что не право, а сила торжествует. Этим закончим мы изложение взглядов и мыслей Михаила Григорьевича и вернемся ко времени его опалы. Так как первое обращение его к монарху осталось без ответа, то 27 февраля 1890 года он решился написать ему второе покаянное письмо.

«Еще раз дерзаю я, Государь, — писал он, — просить Вашего снисхождения, не для себя уже, близкого к могиле, а для семьи моей.

Ошибка моя велика, но кто же не ошибается, разве тот, кто ничего не делает.

С юных лет вся жизнь моя была посвящена Престолу и Родине с полным забвением интересов личных и семейных, и никто из моих противников не станет утверждать, чтобы я не признавал всей святости верховной власти, чтобы я не любил России. Печатное слово, сгубившее меня в настоящем, служит мне оправданием в прошедшем. Но есть положенный свыше предел каждому человеческому терпению, и душевные страдания вызывают такие же болезненные крики, как и мучения физические.

Меня лишили Вашего доверия, все мною сделанное было осуждаемо печатно и устно, все мои начинания в крае брошены, самолюбию моему не давали покоя даже тогда, когда я был удален от дела, не было пощады моей личности^[105]. Взгляните же, Государь, милосердно на мое, при такой обстановке, временное уклонение от дисциплины, для того чтобы ответить моим противникам на бросаемые мне отовсюду вызовы.

В непритворном сознании своей ошибки, я даю себе обет не прибегать никогда более к печатному слову ни в оправдание, ни в объяснение своих действий как в прошедшем, так и в недолгом оставшемся мне будущем.

В Вашей воле, Государь, продлить Вашу немилость до конца моей жизни, и мне остается только повторить слова, сказанные мною военному министру при удалении меня из Ташкента: „На то воля Государя, я покоряюсь ей безропотно“».

После этого письма, в мае 1890 года М. Г. Черняеву было восстановлено его содержание. На черновике своего письма он надписал: «Не ищите правды, а просите милости, и дастся вам».

В 1890 году исполнилось 25-летие взятия Ташкента. Александр III, желая подчеркнуть значение для России ее среднеазиатских владений, принял титул Государя Туркестанского. При его отцах и дедах на главу события обычно изливались царские щедроты, но покоритель Туркестана не удостоился никаким знаком внимания. Двадцатипятилетие вызвало в Ташкенте устройство сельскохозяйственной и торгово-промышленной выставки^[106], представившей разнообразное богатство и производительность края. Осенью она была перевезена в Петербург, куда из своей деревенской глуши приехал М. Г. Черняев для ее обозрения, убедившись, что богатствокрая превосходило всю неумелость его управления. Не «Академической железной дорогой» считал он полезным связать Туркестан с центром России, а возвращением Амударьи по старому руслу в Каспий. Это связало бы не только Туркестан и другие наши окраины с Москвой, но подчинило бы нашему влиянию Персию, приблизило бы к Афганистану, Китаю и британским владениям в Индии. Туземное предание, так же как хивинский или персидский историк XVI века Гази свидетельствуют согласно, что Амударья была протоком между морями Аральским и Каспийским. Дабы воспрепятствовать этой связи, жители хивинского оазиса построили плотину на пути этой мощной реки, распылив ее воды в прикаспийской пустыне.

В 1883–1884 гг. в бытность свою туркестанским генерал-губернатором Михаил Григорьевич приступил было к обследованию русла Амударьи, но внезапное отозвание его из края оборвало все его начинания.

Обозрев выставку, он вернулся в деревню, где продолжал обстраивать усадьбу и обсаживать ее деревьями, кустами и цветами. Полевое хозяйство было поручено приказчику, который, видя полное отсутствие в этом деле опытности во владельце имения, не стесняясь злоупотреблял его доверием. Михаил Григорьевич сердился, сменял приказчиков, но расходы по имению все росли. Под гнетом польских помещиков несчастное русское население Белоруссии нищало и физически вырождалось, что свидетельствовали тесные, темные хаты, лучина, лапти и жалкий скот. Продав часть леса и заработав кое-что в качестве одного из учредителей страхового общества «Москва», он приступил к своей благотворительно-просветительской деятельности. Шагах в двухстах от помещичьего дома, на маленьком холмике отец Михаила Григорьевича построил небольшой каменный храм, по размерам скорее часовню. Когда старик Черняев поручил сыну продать имение, село Тубышки было приписано к соседнему приходу. Михаил Григорьевич стал хлопотать и добился его восстановления. Храм украсился великолепным стягом, подношением Михаилу Григорьевичу Москвы 1876 г., крестообразной хоругвью, подношением Троицкой лавры того же года, и латунная церковная утварь была заменена серебряной из походного храма, дар той же благочестивой Москвы. Затем Михаил Григорьевич построил на своей земле домики для причта, образцовую избу для крестника и здание для церковно-приходской школы, хотя утверждал, что не грамотность содействует благосостоянию, а, наоборот, благосостояние влечет к образованию. Много позднее он украсил храм колокольней с башенными часами.

Несмотря на тишину деревни и стремление забыться и рассеяться, пережитое потрясение тяжело отозвалось на его здоровье, и при ходьбе он стал все тяжелее опираться на палочку.

С целью полечиться грязевыми ваннами Михаил Григорьевич, взяв с собой старшую дочь, поехал в Одессу, где градоначальником и комендантом порта в то время был адмирал Зеленый, личность очень почтенная, но своеобразная и обращавшая на себя внимание странными выходками. Чтобы чем-нибудь почтить героя Ташкента, он послал ему двух городовых, обязанных поочередно дежурить у занимаемой им дачи. Это чувствительно отозвалось на кармане Михаила Григорьевича, считавшего обязательным для себя щедро вознаградить своих почетных стражей.

Из Одессы он с дочерью поехал в Севастополь. Здесь комендант прислал ему экипаж и двух офицеров — руководителей по священному памятнику русской славы. Все время объезда и посещений военного музея, кладбища и особенно Малахова кургана Михаил Григорьевич был взволнованно сосредоточен. Посетив в Симферополе свою любимую сестру, Елизавету Григорьевну, в замужестве Брунс, он возвратился в Москву.

Единственный сын его по требованию отца только что выдержал государственный экзамен при Московском университете, все дочери окончили курс женской классической гимназии С. Н. Фишер. Этим связь семьи с Москвой значительно ослабевала. Между тем в Михаиле Григорьевиче жила неиссякаемая вера в признание своих заслуг награждением их значительной земельной собственностью. Он мечтал, что тогда сын его, владелец заповедного именья, обеспечит мать свою и сестер и в качестве земского деятеля будет работать на пользу своей округи. Но при отсутствии такого имения Михаил Григорьевич, в семейной жизни очень мягкий, уступил желанию сына и поместил его в Преображенский полк. Стоявшие в Петербурге гвардейские полки в получении жалования только расписывались, так как оно целиком шло на полковые расходы. Свою скромную ташкентскую (3 тысячи) пенсию Михаил Григорьевич определил на содержание сына и, не желая дробить семьи, переселился с нею в Петербург.

В 1894 году скончался император Александр III. Михаил Григорьевич при первой возможности просил разрешения представиться молодому царю. Он удостоился общего приема, пожатия руки, вопроса о здоровье и только. Тем не менее, в прозрении надвигавшейся на Европу грозовой тучи, он подал молодому императору докладную записку, предсказывая в его царствование столкновение германского мира со славянским.

«В этой трагедии, — писал он, — которая должна разыграться на берегах Вислы и Одера с одной стороны и Рейна — с другой, естественными нашими союзниками являются Франция и славянские, освобожденные нами и ждущие от нас окончательного освобождения. Теперь они все почти в лагере наших противников по нашей собственной вине. От нашего уменья, искусства и ловкости зависит возвратить их в наш стан. Но для этого необходимо иметь с ними непосредственные сношения, избегая всякого посредничества. Задача трудная, но осуществимая, тем более что для нас не может быть без розни, на чьей стороне окажутся весьма почтенные силы Сербии, Черногории, Болгарии и Греции».

В ожидании мировой войны М. Г. Черняев подавал совет обратить неустанное внимание на поднятие финансов и боеспособности армии.

По примеру русско-турецкой войны 1877–78 гг., он считал вероятным проигрыш первой половины кампании, но дальнейшие неудачи возможностью разразиться всенародным бедствием. Отступление в начале войны на левый берег Днепра считал он лучшим средством поразить неприятеля, но для этого героического средства верховное командование должно пользоваться всенародным авторитетом, которого от него ожидать трудно.

При вступлении на престол монархи назначают смену деятелей, поэтому Михаил Григорьевич в тайниках души стал лелеять мечту о назначении военным министром, но, зная петербургские сферы, сам считал ее несбыточной. Однако однажды у него вырвалась фраза: «Для проведения моей боевой программы мне нужен десятилетний срок, вряд ли я столько проживу».

От этих политических грозовых туч внимание его отвлекла телеграмма из Парижа от умиравшего там шурина, вызывавшего племянника. Густав Алексеевич Вульферт, уроженец Финляндии, всем сердцем воспринявший Россию, георгиевский кавалер за штурм и рану под Ташкентом, был в русско-турецкую войну тяжко ранен под Видином. Православное отпевание и могила на православном кладбище — таково было его завещание. Горячо взялся Михаил Григорьевич за исполнение воли страдальца и похоронил его на холмике у храма своего именья.

В это время в Болгарии созревал вопрос об утверждении новой династии. В 1887 году после изгнания князя Александра Баттенберга народное собрание избрало князем Фердинанда Кобургского, которого Россия и другие державы признать отказались. Однако он принес присягу болгарской конституции и принужден был опираться на партии, сочувствовавшие Австрии. В 1892 году он женился на принцессе Марии Пармской. От этого брака родился наследный княжич Борис, вопреки основной конституции крещенный по католическому обряду. В 1895 году над наследником престола, по решения князя Фердинанда, совершено было таинство миропомазания, присоединившее его к православию.

Это означало определенный поворот болгарской политики в сторону России.

В письме к монарху Болгарии М. Г. Черняев горячо приветствовал это решение как меру государственной, исторической мудрости. Считая религию началом, возвышающим и сдерживающим, М. Г. Черняев во время своего управления Туркестаном помог тамошним католикам в устройстве своего прихода. Магометанскому населению края содействовал в реставрации их старинных мечетей. Но в Болгарии, стране сплошь православной, он находил, что монарх должен быть населению единоверным.

Обернувшись к России, в том же году князь Фердинанд стал объезжать столицы великих держав.

Славянскому князю, направившему первые шаги свои к берегам Невы, как русскому правительству, так и обществу следовало, по мнению М. Г. Черняева, оказать самый теплый прием, но и тут он оказался почти одинок.

Под его влиянием только часть Славянского благотворительного общества приняла участие во встрече и проводах болгарского монарха, который во время своего пребывания в Петербурге оказал престарелому славянскому герою внимание своим посещением.

«Ваше письмо было первым голосом из России и поощрило меня к приезду сюда», — так обратился князь Фердинанд на русском языке к М. Г. Черняеву во время этого свидания.

В конце 1897 года Петербург возликовал по случаю расширения русских владений на Дальнем Востоке. Клубок этих событий развертывался следующим образом: в 1884 году под наблюдением европейских инженеров китайцы создали прекрасный порт в заливе небольшого полуострова к западу от Кореи, на Ляодунском полуострове.

В 1894 году Япония заняла этот порт, названный Порт-Артуром, и хотела утвердить его за собой по Симоносекскому договору с Китаем, но совместный протест России, Германии и Франции воспрепятствовал этому.

В конце 1897-го года русская эскадра заняла Порт-Артур, а в марте 1898 года в Пекине состоялся договор, по которому Порт-Артур и Талиенван уступались России на 25 лет и соединялись железнодорожной линией с сибирской магистралью.

По поводу этих событий М. Г. Черняев набросал несколько рифмованных строк, в которых упрекал «петербургского беспочвенного чинуша» за то, что он устремился на Дальний Восток, забыв «тропу Олегову, залитую русской кровью».

8-го ноября 1897 года по случаю 50-летнего производства М. Г. Черняева в офицеры Славянское благотворительное общество составило денежную премию его имени для выдачи ее по конкурсу тому, кто напишет историю Босно-Герцеговинского восстания и Сербско-Турецкой войны 1876 года, существенной частью которой должно быть описание достопамятного общественного движения того времени в России, начинателем и душою которого был М. Г. Черняев. При этом выборные члены собрания обратились к нему со следующей речью:

«Дорогой Михаил Григорьевич,

Славянское общество, имевшее счастье считать Вас своим Почетным членом, поздравляет Вас с днем Вашего Ангела и с исполнившимся в этом году пятидесятилетием Вашей самоотверженной доблестной службы России и Славянству.

Своей беззаветной и вдохновенной отвагой Вы подарили России Ташкент, пламенным призывом и самоотверженным примером Вы подвигли нашу Святую Русь на помощь сербскому народу. Вековечная Вам слава за понесенные Вами страдания и тяготы и за богатырские подвиги. А теперь примите благосклонно Вашей любящей душой и благородным сердцем наше искреннее пожелание Вам много лет здравствовать и обрести мир душевный и наше скромное решение почтить Вас, нашу общую гордость и славу, составлением дара Вашего имени за лучшее историческое описание достопамятных в Славянском мире событий 1875–1876 гг.

Да осуществит Милосердный Господь то дело, которому Вы так доблестно послужили — дело Славянского освобождения и братства.

Слава Михаилу Григорьевичу Черняеву! Слава России и всему Славянству^[107]!».

В 1898 году сербский митрополит Михаил скончался в Белграде. Михаил Григорьевич Черняев откликнулся на это событие следующим письменным обращением к известному в Петербурге славянофилу Афанасию Васильевичу Васильеву:

«Сердечно уважаемый Афанасий Васильевич, вчера мне доставлено печатное издание Вашего живого слова, сказанного в Славянском обществе о митрополите сербском Михаиле. Вашей речью, преисполненной жизненной правды, Вы продлили на многие-многие годы память о почившем святителе, и Славянское общество в лице Вашем исполнило свой долг в отношении к покойному. Но для такого выдающегося над всеми современными сербами исторического деятеля, каким был митрополит Михаил, одного живого слова, как бы правдиво и сердечно оно ни было, — недостаточно. Русскому Славянскому обществу на этом остановиться нельзя, и следует под живым впечатлением его кончины и ввиду хозяйничанья народоотступника Милана в Сербии открыть подписку на памятник из камня или металла на его могиле. Такой памятник вполне заслужил почивший святитель, любивший Россию и понимавший ее значение в судьбах своего родного народа и пострадавший за него. При сем прилагаю для почина сто рублей. Памятник историческому деятелю не следует укрывать в стенах, куда не каждому открыт доступ. Он должен быть видим всеми и служить назиданием потомству. Соединять память об умерших с благотворительностью в роде стипендий, содержания престарелых в богадельнях, выставления портретов в залах и тому подобное не удовлетворяет чувства, возбуждаемого воспоминаниями об исторических народных деятелях. Такого рода памятники есть удел добрых людей, помогавших ближнему, пожертвовавших богатство свое на какое-либо полезное дело, но не пострадавших и не рисковавших собою».

Весною 1898 года М. Г. Черняев получил письмо от дотоле ему незнакомого князя Н. П. Мещерского, бывшего попечителя Московского учебного округа. Князь просил М. Г. Черняева, как свидетеля гибели его дяди, Андрея Николаевича Карамзина^[108] в 1855 году в сражении при Б. Ольте в Валахии, сообщить ему об этом хотя бы краткие сведения.

Признаваясь не раз о своей нелюбви к письменным занятиям, Михаил Григорьевич, крайне отзывчивый, тут взялся за перо тотчас же и составил подробное описание этой кровавой стычки с турками, во время которой пал жертвой начальник отряда, сын историка, полковник Карамзин, зарубленный турками. Дело это, названное Карамзинским, особенно врезалось в память М. Г. Черняева, потому что было его боевым крещением.

«Я знал и ценил Черняева как героя, покорителя Ташкента, получив же от него подробное описание всех обстоятельств смерти моего дяди, я преклоняюсь перед ним как перед добрейшим и отзывчивым человеком, — писал князь Мещерский после кончины М. Г. Черняева. — Я желал бы принести что-нибудь в дар тому храму, на который столько забот положил покойный, — так заканчивалось это письмо, приводимое здесь вкратце и на память»^[109].

Летом 1898 года в Москве готовилось торжество освящения памятника Александру II-му. Лелея в душе неугасимую надежду, что его заслуги когда-нибудь да будут, наконец, вознаграждены морально и материально, М. Г. Черняев виделся тогда с тогдашним военным министром А. Н. Куропаткиным, выразив ему желание присутствовать на открытии этого памятника как деятель, особенно выдвинувшийся в царствование Царя Освободителя. Но Куропаткин отклонил приезд М. Г. Черняева в Москву, продолжая традицию неприязни своих двух предшественников, Милютина и Ванновского. Этому последнему удалось нанести М. Г. Черняеву, года за два до его кончины, еще очень чувствительный удар.

Существуя на правительственное жалование, владея только небольшим в 390 десятин заложенным имением, М. Г. Черняев был очень озабочен участью семьи после своей смерти. Преклонный возраст и состояние его здоровья усугубляли в нем эту тревогу.

Надеясь привлечь милость Государеву, чтобы еще при жизни своей обеспечить семью и спокойно закрыть глаза, он обратился с письмом к Императору Николаю II-му, упоминая о своей полувековой службе и выражая недоверие к военному министру в этом кровном для него вопросе.

Ответ на письмо пришел из военного министерства за подписью Ванновского. В нем М. Г. Черняеву сообщалось, что своевременно будут приняты меры для обеспечения его семьи, согласно его служебному положению^[110].

Сообщение это было воспринято М. Г. Черняевым с потрясающим горестным волнением^[111].

В июле 1898 года после нескольких лет промежутка он уехал из Петербурга на лето в свое именьице Могилевской губернии и поместился в своем любимом флигельке.

Едва осмотревшись, он вызвал каменщиков и землекопов и под ежедневным своим наблюдением приступил к устройству склепа вблизи алтаря маленькой церкви-усыпальницы, построенной его дедом.

«С тех пор как я не был здесь, — писал он дочери, — Тубышки оттенились высокой растительностью. Балкон до самой крыши непроницаем для солнца, дорога от ворот до моста обратилась в сводчатую аллею. Сирень и жасмин в два роста человека.

С приезда сюда я занялся прочитыванием моего архива, и это чтение на месте беззаботного детства возбуждает во мне тоскливое чувство. Столько пережито борьбы, невзгод, достало бы на двадцать жизней, и все-таки при конце не достигнуто спокойствие, которого уже давно я так ищу.

Проведя жизнь в неравной борьбе, редко победитель, большею частью побежденный, я должен оканчивать свои дни оскорбленным и обделенным в сознании, что дальше идти уже некуда. К счастью, я не раздражен вовсе и смотрю на все прошлое хорошее и дурное как с того света. Только нравственные мучения за семью, за ее будущность напоминают мне, что я еще жилец мира сего.

В Москву на открытие памятника Александру II-му я не поеду, так как приглашение разослано только тем, кто был в свите его, да и торжества эти мне уже совсем не по силам. Я виделся перед отъездом с Куропаткиным, и он сказал мне, что хотят сделать открытие памятника как можно скромнее и экономнее. Я думаю, что после ходынского погрома, еще свежего в памяти москвичей, блестящие торжества были бы не у места. Государь пробудет в Москве только три дня.

Здоровье мое все то же. Я делаю усилия, чтобы ходить побольше, но усилия мало дают успеха. Два раза в день хожу до церкви и обратно с отдыхом на половине дороги, для чего и устроены две скамейки: у ворот в сад и у церкви под густой липой, где я отдыхаю долго, преж де чем решиться на обратный путь. После обеда катаюсь в шарабане по границе наших владений».

С 3-го на 4-ое августа М. Г. Черняев скоропостижно скончался, так что врач, вызванный из ближайшего врачебного пункта, мог только констатировать смерть, предположив кровоизлияние в мозгу. Относительно своих похорон он оставил следующее письменное завещание: «Похороните меня в одном белье, в простом гробу, без всяких отличий за гробом и на гробе, умаляющих значение смерти, без всяких почестей от войска, которого я сделался пасынком с самого взятия Ташкента».

В силу обстоятельств на похоронах его, кроме семьи, присутствовал только брат его, генерал Н. Г. Черняев с сыном и толпа местных крестьян.

На следующий после отпевания день прибыли из Петербурга сербский посланник С. Груич с военным агентом Христичем и возложили на гроб венок от имени своего народа.

Днем позже то же сделали представители от военного совета и офицеров генерального штаба — генерал Мальцев и полковник Розеншильд-Паулин. «Русскому герою» — стояло на ленте венка от генерального штаба, то есть подтверждало полувековое непризнание.

Прибыли, наконец, из Ташкента депутации от военного и гражданского населения края в лице генерала Иванова и полковника Шорохова, участника Черняевских походов.

На его могильной плите, над склепом было высечено под крестом то же изречение из Евангелия, которое он начертал на памятнике у Алексинаца своим павшим в Сербии добровольцам^[112]: «Больше сия любви никто же имать, аще кто душу свою положит за други своя». (Иоанн., 15, 20).

Многочисленными статьями и хвалебным гимном отозвалась вся русская пресса на кончину М. Г. Черняева, вспоминая его заслуги перед Россией и славянством.

В полугодовой день кончины М. Г. Черняева в торжественном собрании, посвященном его памяти, было прочитано приводимое здесь стихотворение К. Полегрини, верно очертившее жизненный и служебный путь М. Г. Черняева:

Славянский витязь и герой,

К твоей раскрывшейся могиле

Мы, поклоняясь русской силе,

Стремимся скорбною душой...

Ты путь окончил свой земной,

Но на страницах русской были

Горишь ты яркою звездой...

Как солнце в бурный день сквозь тучи луч бросая

И ярким заревом края их обагряя,

То светлые надежды в нас живит,

То погружаясь в мрак, нам душу холодит,

Так ход судьбы твоей — то смутный, то блестящий

Был нашим праздником, был светочем горящим.

Когда ты в Азии впервые просиял,

С дружиной храбрецов народы покоряя,

Былиной, песнею твой подвиг прославляя,

Народ наш витязем своим тебя признал...

Да. Русский мир Черняевым гордился...

Но зависть низкая и черствых душ обман

Блестящий облик твой заволокли в туман,

И лишь немногие, отвергнув гнет сомнений

В тебе и славили и чтили русский гений,

И душу русскую, и твой победный стяг.

И вот едва зажглась славянская свобода,

Ты смело во главе стал братского народа

И рати грозные Османа^[113] отражал,

И именем твоим Россия ополчилась,

А ты тем временем один,

Вдали от родственных дружин^[114],

Томился скукою героя,

Не знал отрады и покоя.

Ты гаснул медленно, тая в душе недуг,

Подавленный бездельем сил могучих

В тисках нужды, в мученьях жгучих

Бесплодных гения потуг...

И кончился твой век, век славы и страданья,

Земная персь, ты лег в земле родной,

Пускай же мир почиет над тобой

И смолкнут поздние обиды и рыданья.

Пусть всеславянская семья

На тризну витязя сберется,

Сияя славой, как заря,

Пускай вся русская земля

К твоей могиле обратится,

Земным поклоном одаря

Безмолвный прах богатыря.

Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenis, ARCH00276

^[1] Земли целого обширного уезда раздал тогда Воронцов славянским беженцам из Турции, сербам по преимуществу, почему уезд этот и назывался Славяносербским.

^[2] В апреле 1889 и январе 1890 гг. в журнале «Русский Вестник» перу М. Г. Черняева принадлежала обширная статья «Наше военное воспитание».

^[3] «Дворянский полк», преобразованный к этому времени в Константиновское училище.

^[4] Граф Н. П. Игнатьев был в то время, кстати, директором азиатского департамента.

^[5] Служба солдата в то время в России продолжалась 25 лет.

^[6] Произведен по взятии Аулие-Ата.

^[7] Спичек тогда еще не было.

^[8] Ближайший от Ташкента кокандский город.

^[9] Ежегодная богатейшая всероссийская ярмарка в Нижнем Новгороде привлекала купцов не только со всей России, но и Европы и Азии.

^[10] Их было восемь.

^[11] Извлечено из архива М. Г. Черняева, из его собственных слов.

^[12] Круглые шатры, покрытые белым войлоком, с отверстием вверху для дыма.

^[13] Вероятно, враждебное отношение Крыжановского к М. Г. Черняеву уже выяснилось населению.

^[14] В 1881 году он был назначен в Туркестан генерал-губернатором.

^[15] Получил 436 рублей годовой пенсии.

^[16] Так назывались польские провинции, принадлежавшие России до великой войны.

^[17] Смотри историю войны С. Груича, из которой мы черпаем и дальнейшие факты сербско-турецкой войны 1876 года.

^[18] Жандармского управления.

^[19] Слово «поп» общеупотребительно, заменяет в Сербии слово «священник».

^[20] В 1867 году турецкие гарнизоны покинули сербские крепости Белград, Смедерево и Крагуевац под давлением России.

^[21] Низам — регулярное турецкое войско.

^[22] Динар равнялся тогдашнему франку.

^[23] Он был покрыт всего на одну треть (смотри Историю войны С. Груича).

^[24] Тогда в Москве была сосредоточена почти вся русская промышленность, богатые коммерсанты и частные банки.

^[25] За скудостью сведений сербских, С. Груич приводит вышеозначенные цифры из истории австрийского генерала Тума.

^[26] Князя Милана Обреновича.

^[27] Штаб главнокомандующего был так малочислен, потому что военный министр генерал Зах подчинил ему войско только в стратегическом отношении, оставив все остальное на себе. Тотчас по переходе границы это неудобное двоевластие было отменено.

^[28] Защитник Плевны.

^[29] Сюда неожиданно к костру прибыл черногорский военный агент, воевода Маша Врбица. В ответ на это князь Милан послал в Черногорию генерала Вели-Марковича.

^[30] Воззвание обращено к сербам для поднятия их духа. Между тем, князь Милан в одном из писем к Михаилу Григорьевичу просит его строго взыскивать с солдат за раны в пальце правой руке (См. «Русский Архив». 1914. № 1 и 2).

^[31] Впоследствии издававшего газету «Свет».

^[32] Вдове геройски погибшего при Тешице поручика Ефрема Симича, командира Деспотовачкого батальона, генерал Черняев написал собственноручно письмо с приложением 150 дукатов, на что в то время она могла приобрести целый дом.

^[33] Шуматовац, несмотря на неоднократные напоминания М. Г. Черняева, сербскими инженерами достаточно укреплен не был.

^[34] Второй артиллерийский дивизион учредил днем своей «Славы», полкового праздника, победу при Шуматовце 12 августа.

^[35] Письма князя Милана к М. Г. Черняеву: «Русский архив». 1914. № 1, № 2.

^[36] 21 офицер и 18 унтер-офицеров.

^[37] 16-го августа.

^[38] За время обороны Алексинаца было ранено сербских офицеров: П. Тешич, Г. Смильянич и Д. Терзич, русских добровольцев: Бертенс, Фермор, граф Коновницин, Н. Денчич, Кузьминский, Сочеванов и Куракин. — Убиты: серб И. Симич, русские — Дмитриев, Кириллов и Дергаченко.

^[39] В этом деле был изрублен подпоручик Шубин и тяжело ранены поручики Малаховский и Дм. Байшанский.

^[40] По желанию М. Г. Черняева Митрополит сербский Михаил выслал ему в Россию иконостас и ящик со священными серебряными сосудами. До революции они хранились в храме родового имения М. Г. Черняева в Могилевской губернии. Антиминс же и богослужебная книга хранятся ныне в Белграде, в храме Св. Александра Невского.

^[41] «Русский архив». 1914 г. № 1 и № 2.

^[42] В то время в Сербии, вассальном княжестве, великие державы имели своими представителями только консулов.

^[43] Андрей Ник. Карцев.

^[44] «Русский архив». 1914 г. № 1 и № 2.

^[45] Русский доброволец в Сербии, посланный М. Г. Черняевым в Петербург.

^[46] На эти деньги он содержал еще свой штаб, купил в Австрии и Румынии 5414 лошадей, давал пособие раненым, пособие семьям убитых сербских офицеров, так как сербское правительство ничего им не давало. Приказал выдавать войскам сверх положения винные порции после сражений и усиленных переходов. Давал пособия при возвращении в Россию неимущим офицерам. Давал пособия старо-сербским и болгарским беженцам. Он уделил 60 тыс. рублей сербскому правительству, которые остались не уплачены. Из письма М. Г. Черняева И. С. Аксакову.

^[47] Смотри «Мои воспоминания» князя Мещерского, который воспитывался с Великим Князьями, сыновьями Александра II-го и в начале царствования Александра III-го пользовался значительным влиянием. Его же «Правда о Сербии» — особенно интересна.

^[48] Старообрядцы занимались торговлей и ремеслами. Твердые русские люди сохраняли древний семейный быт и обычаи и на призыв реформы патриарха Никона в XVII веке неуклонно придерживались старых церковных обрядов.

^[49] По милости короля Александра, ненавидевшего предыдущую династию и не понимавшего, что Михаил Григорьевич в 1876 году прибыл не на службу князю Милану, все, касающееся этой эпохи, предается систематическому забвению. У Руевицкого памятника, поставленного Михаилом Григорьевичем на могиле добровольцев, уже нет ограды, и коровы ощупывают его рогами (Свидетель А. Ч.).

^[50] Для всех этих икон Михаил Григорьевич заказал большой, в три створа художественный киот, хранившийся в Преображенском соборе в Петербурге.

^[51] Хотя письмо это писалось М. Г. Черняевым, разрывавшимся на части, с 24 сентября по 2 октября, однако приводим его раньше Креветского сражения, потому что оно касается вопроса болгарского и общего положения дел в Сербии.

^[52] Коммерсант и финансист.

^[53] Русского.

^[54] Под давлением князя Милана генерал Черняев сменил Комарова, назначив начальником своего штаба полковника Дохтурова. Комаров впоследствии издавал славянофильскую газету «Свет».

^[55] Генералу Черняеву князь Милан писал: «Англия очень на Вас гневается за то, что вы не приняли семидневного смехотворного перемирия» («Русский архив», 1914 год).

^[56] Главная Морава от Сталача к устью.

^[57] Бригада сербов состояла из четырех батальонов.

^[58] Когда уже наступили холода и дожди, и турки готовили свой сокрушительный удар.

^[59] Турецкая дивизия в то время состояла из 15–20 тысяч человек.

^[60] Генерал Черняев был очень популярен среди мусульман покоренного им в Средней Азии Туркестана и сам был искренно к ним расположен, но считал тяжелым игом для христианских народностей режим Оттоманской империи.

^[61] В сражении у Джуниса турок участвовало 104 тысячи при 259 крупповских орудиях и осадном парке, сербов было 28 тысяч при 20 орудиях.

^[62] Адрес был подписан 46-ю лицами, во главе которых стояли архимандрит Нестор, профессор богословия, Савва Стрепсович, министр просвещения, и Михаил Глишич, член бюро печати.

^[63] В 1930 г. в Белграде был издан сборник статей по русским вопросам сербских писателей на русском языке. Сборник называется «Русский архив». В нем помещена статья сербского генерала, «Воина» Максимовича, прекрасно характеризующая военную и политическую деятельность Михаила Григорьевича в 1876 г. в Сербии. — А. Ч.

^[64] Кремль — древняя цитадель Москвы. Среди ее высоких стен, увенчанных башнями, расположены дворец, несколько старинных храмов и правительственных зданий.

^[65] То есть великие державы.

^[66] Хотя генерал Никитин был снабжен миллионом рублей, М. Г. Черняев считал эти средства недостаточными.

^[67] По записи, сделанной историком-журналистом М. И. Семевским.

^[68] Шеф жандармов.

^[69] Из записи со слов М. Г. Черняева, сделанной М. И. Семевским.

^[70] Дядя Кн. Милана.

^[71] В конце августа Вел. Кн. Ник. Ник. вызвал в Горний Дубняк полк. Г. И. Бобрикова с предложением князю Милану объявить Порте войну, чтобы этим облегчить положение под Плевной (К Сербии, воспоминания о войне 1877–1878 гг. Г. И. Бобрикова, стр. 15).

^[72] Англичане угрожали России войной, послав 6 канонерок в Мраморное море.

^[73] От имени чехов адрес был подписан И. Скрейтовским.

^[74] Через Белград и Ниш.

^[75] Приобретение в 1865 г. Ташкентской области (2 миллиона жителей, дававших 3 мил. дохода) стоило 250 тыс. рублей. Приобретение в 1873 г. пустынной и бездоходной части правого побережья Амударьи в Хивинской оазисе — 7 миллионов рублей. Приобретение в 1881 г. Чеок-Тепе, а затем Мервскаго оазиса, оба бездоходных — 28 миллионов.

^[76] В конце концов приход был благополучно открыт, и благодарные крестьяне послали М. Г. Черняеву икону Архистратига Михаила, помещенную им над изголовьем своей кровати.

^[77] Письмо М. Г. Черняева от января 1882 года.

^[78] Из Петербурга в Москву, где проживала семья М. Г. Черняева.

^[79] Материально.

^[80] Живший в Ташкенте купец, фабрикант и энергичный предприниматель, носивший почему-то казацкую форму.

^[81] М. Г. Черняев при вступлении в должность генерал-губернатора просил правительство прислать в Ташкент ревизионную комиссию.

^[82] Шел через пустынные места.

^[83] Залив Каспийского моря.

^[84] С соседями Туркестана в Азии.

^[85] Удобным сообщением.

^[86] На которой молодым офицером он совершил под начальством капитана 2-го ранга Бутакова курьезное путешествие к Кунграду и убедился в полной его негодности.

^[87] Щепетильный к прерогативам своей власти Ванновский мстил М. Г. Черняеву за обращение к О. Б. Рихтеру, им же вызванное.

^[88] В последние годы жизни М. Г. Черняев пришел к убеждению, что для успешного управления необъятной Россией к нему нужно привлечь с мест, хотя бы с совещательным голосом, людей живой практической деятельности.

^[89] Государь назначил М. Г. Черняеву 10 тысяч рублей жалованья как члену военного совета. Три тысячи пенсии за взятие Ташкента Александр III испросил, еще будучи Наследником у своего отца, через 15 лет после его завоевания.

^[90] Военный совет был учрежден при Императоре Николае I-м по мысли военного министра, графа Чернышева, чтобы перекладывать ответственность с себя на подчиненных ему членов военного совета.

^[91] До поступления в кадетский корпус (Дворянский полк) М. Г. Черняев прошел четыре класса классической гимназии в Могилеве, не позабыв и в старости вступительных слов Цицерона из знаменитой речи, обращенной к Катилине. Сторонник классического образования, М. Г. Черняев не одобрял того формализма, которым оно было проникнуто при министре народного просвещения графе Д. А. Толстом.

^[92] Из письма к дочери.

^[93] Вследствие неумения извлекать их природные богатства.

^[94] Японцы спят на полу, на соломенных циновках.

^[95] Замечательно, что еще Муравьев Амурский хотел соединить залив Де Кастри веткой железной дороги в 30 километров с небольшим городом Софийском, стоящим на Амуре.

^[96] Дом Шабельской в Гранатном переулке был куплен с долгом банку в 1883 году, с назначением в Военный совет не стало средств уплачивать проценты.

^[97] Перевод с французского.

^[98] См. «Путеводитель по Туркестану и Среднеазиатская железная дорога» под ред. Дм. Мамонова.

^[99] «Русский вестник». 1889 г.

^[100] Дунайские княжества, Севастополь, Киргизские степи, Кавказ, Туркестан и Сербия.

^[101] В то время в России, кроме многочисленных первоначальных школ разных ведомств, министерских, церковных и земских, и армия была проводником грамотности в народ, обучаясь в полковых школах.

^[102] До 1890 года.

^[103] Военный министр Милютин, не сменяемый во все царствование Александра II-го.

^[104] Все это извлечено из бумаг М. Г. Черняева в 1917 г., отправленных в Исторический музей в Москву.

^[105] Всему этому была не чужда корпорация генерального штаба.

^[106] Н. Маев. Туркестанская выставка 1890 г. (путеводитель).

^[107] Теперь события обернулись так, что это звучит горькой иронией.

^[108] Был адъютантом военного министра князя Чернышева.

^[109] Описание этого дела по кончине М. Г. Черняева было напечатано в «Русском архиве». — 1906 г.

^[110] То есть по чину генерал-лейтенанта, а не по его заслугам перед Россией.

^[111] Генерал Куропаткин назначил вдове М. Г. Черняева при большой семье 3 тысячи годовой пенсии и на ее упоминание о Ташкенте возразил: «Что такое Ташкент?».

^[112] Там же, в ограде церкви, за 4 года до своей кончины, М. Г. Черняев похоронил своего шурина Густава Александровича Вульферта, умершего в Париже и выразившего желание покоиться на православном кладбище. Он отличился при штурме Ташкента, имел георгиевский крест, был убежденным славянофилом, ездил в 1876 году в Сербию и жестоко всю жизнь страдал от раны, полученной в левую лопатку под Видином.

^[113] Осман, защитник Плевны, задержавший там русские войска пять месяцев. Против М. Г. Черняева в Сербии Порта выставила Керим-пашу, главнокомандующего Ейюба-маршала, Османа, Сулеймана, Фазли, Саиба и Гафиса. Против них Михаил Григорьевич продержался 4 месяца.

^[114] С Балкан он был послан во время русско-турецкой войны на Кавказ, где никакого назначения не получил.

‍